И именно тогда Марина до конца осознала: рассчитывать ей не на кого. Со стороны свекрови помощи не будет — там стояла глухая стена женской солидарности, где виноватой заранее назначили не изменника, а ту, которая посмела возмутиться.
Во всем этом сжатом до удушья ужасе — предательстве, усталости, одиночестве — единственным нормальным человеком оставался отчим Дмитрия, Алексей. Он не пытался оправдать пасынка, не рассуждал о «мужской природе», не давил на Марину словами о терпении и мудрости. Он просто приходил. Почти каждый вечер после работы заезжал к ней: выводил детей на прогулку, менял перегоревшие лампочки, возился с розетками, заносил пакеты с продуктами и потом часами сидел на кухне, молча слушая, как она срывается на слезы. Алексей Викторович стал для нее тем самым кругом спасения, который не задает лишних вопросов и всегда оказывается рядом.
Но месяца через два Марина стала замечать вещи, от которых внутри холодело.
Алексей Викторович все чаще избегал ее взгляда. Стоило ей улыбнуться и по-человечески поблагодарить его за очередную помощь, как он будто каменел всем телом, напрягался, терялся. А потом начал уходить быстрее обычного, придумывая любые причины.
— Алексей Викторович, останьтесь на чай, вы же с улицы, замерзли, — однажды сказала Марина, ставя чайник и наливая кипяток.
Он дернулся так, словно она нечаянно коснулась больного места, отвел глаза и суетливо потянулся к молнии на куртке.
— Нет, нет, Мариночка, спасибо. Мне надо… в гараж заехать. Аккумулятор что-то капризничает.
— Но вы ведь только пришли…
— Я лучше поеду. Завтра мальчиков заберу погулять, — бросил он и почти вылетел в коридор, словно спасался не из квартиры, а из горящего дома.
Марина не была наивной. Она быстро сложила разрозненные детали и с пугающей ясностью поняла: Алексей Викторович убегает вовсе не от нее. Он пытается сбежать от самого себя — от того, что ему нельзя было чувствовать и даже думать.
Эта мысль испугала ее до дрожи. Она только пережила измену мужа, была вымотана бессонными ночами, детскими болезнями, судами и бесконечными разговорами, от которых хотелось кричать.
И сейчас ей было бы слишком легко сделать всего один шаг. Прислониться к этому надежному, сильному, доброму плечу. Перепутать свое отчаяние, благодарность и жажду тепла с настоящей любовью.
Все стало окончательно ясно в один промозглый дождливый вечер на кухне. Марина плакала от полного бессилия: дети снова заболели, бывший муж изматывал ее нервами и мизерными алиментами, а Алексей Викторович сидел напротив и так и не позволял себе даже обнять ее.
В этом и было его благородство — и одновременно его личная беда. Он не потянулся к ней с поцелуями, не воспользовался ее слабостью, не попытался стать для нее тем, кем в тот момент мог бы стать почти без усилий.
Он тяжело провел ладонями по лицу и хрипло сказал:
— Марин… мне, наверное, лучше приезжать реже. Буду забирать мальчишек на прогулку, помогать чем смогу. Так всем будет правильнее.
— Алексей Викторович…
— Не надо, Марин, — он поднял ладонь, мягко, но твердо останавливая ее.