— С пюре. Ну, пюре и Александр сам в состоянии подогреть, если захочет. Хотя мой муж, царствие ему небесное, даже чайник включить не мог. Мужчины — как малые дети. Им всё подай да принеси.
Параскева при этом вздыхала так выразительно, будто держала на плечах всю украинскую патриархальность — и ещё гордилась тяжестью этой ноши.
— Знаешь, Мария, скажу тебе откровенно. Только не принимай близко к сердцу. Твои торты — это, безусловно, красиво. Но ведь это несерьёзно. Жена должна быть опорой супругу. А если она с утра до вечера в муке — какая из неё опора? Самый настоящий мешок с мукой.
Мария всякий раз проглатывала колкость, вертевшуюся на языке. Потому что любой ответ обошёлся бы ей дорого: Александр, узнав, что задели его мать, замолкал на сутки. Не потому, что любил мать больше жены. Просто, видимо, поддерживать разговор с двумя женщинами сразу для него было испытанием сродни попытке одновременно вдохнуть и выдохнуть.
На втором году своего дела Мария стала получать больше Александра. Ненамного — шестьдесят тысяч гривен против его пятидесяти пяти. Но сам факт многое менял.
Она ему ничего не сказала. Не из страха — скорее по какому-то внутреннему чутью. Как не сообщают кошке, что дверь распахнута: не из жадности, а понимая — выскочит и потеряется.
Однако Александр всё равно узнал. Не от Марии — из банковского приложения. Она не вышла из аккаунта на планшете, и ему на глаза попалось поступление: сорок две тысячи от Наталья за «Праздничный набор на 30 персон».
— Это ещё что? — спросил он вечером, держа планшет двумя пальцами, словно что-то неприятное.
— Оплата заказа.
— Сорок две тысячи — за один?
— Корпоратив. Тридцать порционных десертов и двухъярусный торт.
— Ты получила почти мою зарплату за один заказ?!
— Не совсем. Из сорока двух двадцать шесть ушло на продукты и упаковку. Чистыми — шестнадцать.
— Шестнадцать тысяч гривен за пару дней?
— За три, — спокойно уточнила она.
— Мария, так не бывает.
Она посмотрела на него в ожидании — вдруг добавит «невероятно круто», удивится, хотя бы присвистнет.
— Ты работаешь из нашей квартиры, — продолжил Александр. — Налоги не платишь. Пользуешься нашей электроэнергией, нашим газом, нашей водой.
— Нашей?
— Моей. За жильё плачу я, если ты забыла.
Мария ничего не забыла. Аренда — тридцать тысяч гривен, и её действительно вносил Александр. Зато продукты, одежду для Маричка, лекарства, детский сад оплачивала она. Но в его подсчётах это будто не существовало. Не потому, что он не умел складывать — просто аренда была внушительной круглой суммой, а колготки, молоко и сироп от температуры казались мелочью. А мелочи, как известно, «не считаются».
— Я оформлю самозанятость, — тихо сказала Мария.
— Ты и так самозанятая. Только смысл другой.
Он вышел из кухни. Спустя три секунды в комнате включился телевизор. Мария машинально отсчитала.
На третий год произошло именно то, чего Александр опасался, Параскева предрекала, а Мария втайне ждала, хоть и не признавалась себе в этом: ей предложили отдельное помещение.
Леся — единственная подруга, не считавшая нужным «жалеть Александра», — подыскала вариант. Двадцать квадратных метров на первом этаже жилого дома: бывший цветочный магазин с витриной, подсобкой и даже раковиной.
— Двадцать пять тысяч в месяц, — сообщила Леся по телефону. — Знаю, о чём ты подумаешь. Но всё-таки посчитай.
Мария села считать. Перенеся производство из квартиры, она сможет брать больше заказов — домашняя духовка уже не справлялась. Больше заказов — выше доход, минимум вдвое. Минус аренда, минус коммунальные — всё равно останется в плюсе.
Она написала Александру. Сообщением — вслух произнести было бы труднее.
«Мне предложили помещение под мастерскую. 25 тысяч в месяц. Хочу попробовать».
Ответ появился через сорок минут.
«Ты серьёзно?»
«Да».
«Мария, мы не потянем ещё одну аренду».
«Я буду платить сама».
«Сама — это как? Это наши общие деньги».
Мария перечитала последнюю фразу дважды. Когда она зарабатывала сорок тысяч — это были «её торты» и «её баловство». Когда доход вырос до семидесяти — деньги внезапно стали «общими».
Она больше ничего не написала.
Мастерскую Мария открыла в феврале. Без разрешения Александра — потому что и не просила его. Она сказала: «Я сняла помещение». Не спросила: «Можно?». Между этими двумя формулировками пролегла пропасть длиной в три года.
Александр ответил молчанием. Не демонстративным и не злым — скорее механическим, будто устройство перешло в режим сна. Он перестал спрашивать, как прошёл день. Не интересовался, забрали ли вовремя Маричка из сада (Мария забирала сама или просила Лесю). По средам и пятницам ужинал вне дома — «тренировка», хотя спортивную форму Мария ни разу не находила в стирке.
Параскева, напротив, оживилась.
— Александр, ты меня извини, но я скажу, — раздавалось каждый вечер из телефона, который он неизменно ставил на громкую связь. То ли по привычке, то ли чтобы Мария слышала и делала выводы. — Жена пропадает в каком-то подвале, ребёнок без внимания, ты голодный. Это не семья, а сплошная катастрофа!
— Мам, Маричка в саду до шести. И я не голодный.
— Не голодный, потому что одними бутербродами перебиваешься! Бутерброды — это не еда, а издевательство над желудком. Мой Степан, царствие ему небесное, если бы узнал, что его сын так ужинает, в гробу бы перевернулся.
Мария слушала и молчала, хотя всё внутри уже кипело — ей так и хотелось сказать, что Александр ест эти бутерброды исключительно по собственному выбору.