Елена Викторовна, однако, не собиралась останавливаться. Она медленно дошла до стола, опустилась на стул и заговорила уже совсем другим голосом — глухим, будто слова поднимались из самой глубины.
— Ты ведь спрашивал, Дима, почему я вцепилась в эту квартиру так, словно без нее жить не могу. Я сказала тебе не всю правду. Тогда, в девяносто третьем, я была беременна. Девочкой. Твой отец уже ушел, я оставалась в той коммуналке одна. Соседи там беспробудно пили, скандалили, дрались. И вот однажды ночью у меня начались схватки. «Скорая» не смогла подъехать к дому — эти пьяные устроили в подъезде и во дворе настоящий завал. Я родила мертвого ребенка. Прямо на лестничной площадке. В этом доме. Здесь.
На кухне стало так тихо, что было слышно, как где-то в батарее тихо щелкает металл. Дмитрий сидел неподвижно, побелев до синевы. Мария почувствовала, как у нее внутри все болезненно сжалось. Вот оно. Не простая жадность. Не расчетливое желание урвать чужое. Боль. Давняя, искореженная, превратившаяся в одержимость.
— Тогда я дала себе слово, что вернусь, — продолжила Елена Викторовна, не поднимая глаз. — Что эта квартира все равно станет моей. Не ради наживы. Не ради выгоды. Ради памяти. Ради того, чтобы хоть как-то искупить то, что случилось. Понимаешь, Дима? Я должна была это сделать. Иначе я бы просто не выдержала.
— Почему ты никогда мне об этом не говорила? — едва слышно спросил Дмитрий.
— Не хотела ломать тебе жизнь. Тебе и так досталось после ухода отца. Я хотела, чтобы у тебя был нормальный дом. Настоящий. Не общежитие, не съемная комнатушка, не чужие углы. А вот этот дом. Эта квартира. Здесь.
Мария молчала. Она вдруг перестала понимать, что именно должна сейчас испытывать. Сочувствие? Отвращение? Злость? Елена Викторовна обманывала их, давила, подстраивала ситуации, разрушала их отношения по кускам. Но за всем этим стояла не только злость. Там была рана, которую женщина носила в себе больше двадцати лет. Это не снимало с нее вины. Но многое объясняло.
— А разговор по телефону? — наконец спросила Мария. — Вы сказали: «Квартира почти наша, она ничего не подозревает». Что это значило?
Елена Викторовна тяжело выдохнула.
— Я разговаривала с Сергеем Викторовичем. С тем самым человеком. Он недавно вышел на меня. Нашел. Хотел снова втянуть меня в прежние дела. Я отказалась. А он начал угрожать. Сказал, что придет и расскажет всем, кто я такая.
— Значит, вы его боялись? — Мария внимательно посмотрела на нее. — А не готовили захват квартиры?
— Я хотела жить рядом с сыном, — сухо ответила Елена Викторовна. — И хотела, чтобы ты, Маша, исчезла из нашей жизни. Да, я добивалась, чтобы ты ушла. Я никогда тебя не принимала. Прости, но это правда. Ты слишком независимая. Слишком твердая. Мне нужна была другая невестка — тихая, удобная, такая, которая слушалась бы и уважала меня.
Мария горько усмехнулась.
— Тогда тоже скажу честно. Я вас не люблю. Но Дмитрия я любила. И до последнего пыталась удержать нашу семью.
— Уже нечего удерживать, — тихо произнес Дмитрий. — Мы перешли точку, после которой назад не возвращаются.
В эту секунду по квартире разнесся резкий звонок в дверь. Долгий, настойчивый, почти приказной. Елена Викторовна вздрогнула всем телом, и лицо ее стало мертвенно-бледным.
— Это он, — прошептала она. — Сергей Викторович. Я знала, что он все-таки явится.
Дмитрий поднялся и пошел в прихожую. Мария осталась на кухне вместе со свекровью. Через минуту в комнату вошел высокий седой мужчина с уставшим, жестким лицом. Он медленно осмотрел всех присутствующих, а потом остановил взгляд на Елене Викторовне.
— Здравствуй, Лиза, — сказал он. — Давненько не виделись.
— Я не Лиза, — почти беззвучно произнесла Елена Викторовна. — Вы ошиблись.
— Нет, не ошибся. Я тебя отлично помню, хоть и прошло двадцать пять лет. Тогда тебя звали Лизой. А я — Сергей Викторович. Твой бывший напарник.
— Я не понимаю, о чем вы говорите.
— Все ты прекрасно понимаешь. Мы вместе проворачивали квартирные схемы. Ты сидела в ЖЭКе и имела доступ к бумагам. Я находил людей и договаривался. Мы расселяли коммуналки, а потом продавали освободившиеся комнаты по липовым документам. Пока нас не накрыли. Меня посадили, а ты сделала вид, что ничего не знала. Сказала, будто я действовал один. Я получил десять лет, а ты за все это время даже ни разу не пришла на свидание.
Дмитрий стоял у стены, будто его лишили сил. Мария видела, как прямо на ее глазах рассыпается его привычный мир. Мать, которую он жалел и защищал, оказалась не просто сложным человеком, а мошенницей, предавшей сообщника. А квартира, в которой они жили, внезапно превратилась не в семейное гнездо, а в место, связанное с чужой бедой и преступлением.
— Это правда? — спросил Дмитрий, не узнавая собственного голоса.
Елена Викторовна долго молчала. Потом закрыла лицо ладонями.
— Правда, — произнесла она глухо. — Почти все правда. Кроме одного: ребенок действительно был. И девочка умерла. Я не оправдываюсь. Я знаю, что это не оправдание. Но это причина. Я хотела выбраться. Хотела иметь деньги, чтобы больше никогда не зависеть от пьяных соседей, от чужой грязи, от унижения. Я мечтала, чтобы мой ребенок жил по-человечески. Только опоздала. Она умерла. А я осталась — с деньгами, с грехом и с одной мыслью: вернуть себе эту квартиру.
Сергей Викторович покачал головой.
— Ты всегда мастерски умела жалеть себя. Только мне от твоих страданий не легче. Я десять лет провел за решеткой, пока ты здесь изображала порядочную женщину и заботливую мать.
— Что вам нужно? — спросил Дмитрий.
— Справедливость. Я пойду в полицию и напишу заявление. Пусть поднимают старые дела. По некоторым эпизодам сроки еще не закрыты. А тебе, парень, советую держаться от матери подальше. Она и тебя использует, если ей понадобится.
Он повернулся к Марии.
— А вы, как я понимаю, владелица этой квартиры?
— Совладелица, — спокойно ответила она.
— Сочувствую. У этой квартиры тяжелая история. Но теперь, надеюсь, каждый получит свое.
Сергей Викторович развернулся и вышел. В прихожей глухо хлопнула дверь. После этого кухня снова погрузилась в молчание. Елена Викторовна плакала, закрывшись руками. Дмитрий сидел, глядя перед собой пустыми глазами. Мария подошла к окну и уставилась на низкое серое небо за стеклом.
— И что теперь? — спросил Дмитрий после долгой паузы.
— Теперь решение за тобой, — ответила Мария. — Твоя мать совершала преступления. Она врала мне. Врала тебе. Манипулировала всеми вокруг. Ты сможешь жить с этим дальше?
— Она моя мать.
— Да. Но она уничтожила наш брак. Она годами управляла тобой через чувство вины. Теперь ты знаешь правду. И выбираешь сам.
Дмитрий молчал так долго, что Мария уже не ждала ответа. Потом он поднялся, подошел к Елене Викторовне и осторожно обнял ее за плечи.
— Я не могу ее бросить, — сказал он. — Она моя мать. Кроме нее у меня никого нет.
Мария медленно кивнула. В глубине души она знала, что он ответит именно так. И все же в этот момент внутри что-то окончательно оборвалось.
— Тогда ухожу я. Но квартира остается за мной. Ты можешь пожить здесь несколько дней, пока не найдешь, куда переехать. Свою мать заберешь с собой. Даю вам неделю.
— Маша…
— Прощай, Дима.
Она прошла в спальню, достала чемодан и начала складывать вещи. Двигалась спокойно, почти машинально: одежда, документы, зарядка, несколько книг, украшения. Через два часа Мария уже стояла в прихожей с сумками. Елена Викторовна сидела в гостиной, не поднимая головы. Дмитрий стоял у двери, будто хотел что-то сказать, но не находил слов.
— Я действительно любила тебя, — произнесла Мария. — Но ты выбрал не меня.
Она вышла из квартиры, спустилась к машине и поехала к Ольге. Дорога была почти пустой. Осенний дождь мелко и настойчиво барабанил по крыше автомобиля. Мария не плакала. Вместо слез внутри появилось странное чувство свободы — словно она наконец сняла с плеч тяжелый мешок, который таскала несколько лет подряд.
Спустя месяц она снова сидела в той самой квартире. Только теперь она была пустой. Дмитрий с матерью съехали. Сергей Викторович действительно обратился в полицию, началась проверка. Мария дала показания и больше в это дело не лезла. Квартира полностью перешла в ее распоряжение. Она перекрасила стены, сняла и выбросила тяжелые бордовые шторы, а на комод поставила отцовскую антикварную вазу — единственную вещь, чудом пережившую весь этот хаос.
Однажды вечером зазвонил телефон. Номер на экране был незнакомый.
— Мария? Это Сергей Викторович. Хотел просто сказать спасибо. Вы одна отнеслись ко мне по-человечески. И знаете… пожалуй, я не стану доводить заявление до конца. Она уже получила свое. Через неделю после того разговора у нее случился инсульт. Парализовало. Дмитрий теперь за ней ухаживает.
— Мне жаль, — тихо сказала Мария.
— А мне нет. Справедливость все равно существует. Просто иногда она приходит не через суд, а через саму жизнь.
Мария отключила звонок и подошла к окну. За стеклом мерцали городские огни. Она сварила себе кофе — крепкий, горячий, не убежавший на плиту, именно такой, какой любила. Сделала первый глоток и впервые за долгое время улыбнулась.
Эта квартира пережила многое. Но теперь она принадлежала только ей.