Они скрылись в глубине двора и направились к четвёртому подъезду типовой пятиэтажки — ничем не примечательной, с облупившейся краской на стенах и потрескавшимся асфальтом у входа. Детская площадка рядом выглядела сиротливо: качели скрипели, а горки и вовсе не было.
Я осталась во дворе. Сначала думала — постою пару минут и уйду. Но прошло десять, потом пятнадцать. Я всматривалась в окна, будто могла по свету определить правду. В 19:40 на третьем этаже вспыхнуло одно — второе справа. Тёплый жёлтый прямоугольник в сумерках. Чужой. Совсем чужой.
Домой я возвращалась пешком. Почти полтора часа шла под мелким дождём, без зонта. Вода стекала за воротник, плащ быстро стал тяжёлым, туфли промокли насквозь. Шёлковый платок в кармане превратился в влажный комок. Я смотрела себе под ноги и шагала, будто это был единственный способ не разрыдаться прямо на улице.
Переступив порог квартиры, я первым делом выключила плиту. Суп, который варила к ужину, молча вылила в раковину — весь, до последней ложки. Кастрюлю отмыла так тщательно, что металл заскрипел под пальцами. Потом села на табурет в прихожей, не снимая мокрого плаща, и сидела так, пока не щёлкнул замок.
Часы показывали без десяти одиннадцать.
Олег вошёл спокойно, как всегда. Аккуратно поставил ботинки, повесил плащ, заглянул на кухню. Увидев пустую плиту, нахмурился.
— Оксана, я уже поужинал. Не хотел тебя беспокоить.
— Где? — спросила я, не поднимаясь.
Он будто только сейчас заметил меня — с белыми от холода руками, в сыром плаще.
— В столовой на заводе. Мастер задержал, потом ещё отчёт помогал составить.
Я молча кивнула.
— Ты какая-то странная. Что случилось?
— Ничего. Просто устала.
Он не стал расспрашивать. Прошёл в комнату. Оттуда донёсся шелест газеты, потом звякнула ложка о стакан. Я машинально считала: три оборота против часовой стрелки, один — обратно. Он всегда так размешивал сахар.
И вдруг меня пронзила мысль: за сорок лет рядом я так и не поняла, кто он на самом деле.
Утром я позвонила Тетяне. Мы дружим со школы — почти полвека. Она никогда не говорит: «Перестань придумывать» или «Тебе показалось». Сначала выслушает, а потом спокойно спросит: «Что будем делать?» — и в этот момент становится ясно, что решение уже где-то внутри тебя.
К ней я приехала к обеду. Она поставила чайник, достала вафли из буфета. Я рассказала всё — от остановки до окна на третьем этаже.
Тетяна слушала внимательно, перебирая край скатерти. Когда я закончила, она не спешила с выводами.
— Оксана, ты уверена, что всё именно так, как ты думаешь?
— А как ещё это понимать?
— По-разному можно. Может, человеку нужна помощь. У Богдана с нашего завода, помнишь, дочь с инвалидностью? Он пятнадцать лет скрывал. Стыдился, что не может обеспечить ей лечение.
— У Олега нет никакой дочери.
— Мы уверены?
Я посмотрела на тонкую золотую цепочку у неё на шее — она купила её себе в тридцать, когда муж забыл про юбилей. Я помню тот день.
— Ты намекаешь?..
— Я ни на что не намекаю. Я говорю: прежде чем перечёркивать сорок лет, надо понять, что именно перечёркиваешь. Разорвать легко. Сшить потом — невозможно.
Мы допили чай в тишине. Потом Тетяна принесла маленький блокнот.
— Запиши адрес, подъезд, этаж, время. Съезди туда ещё раз, но днём. Посмотри спокойно. Факты лучше фантазий.
Я записала всё, что помнила.
Вечером дома всё выглядело обычно. Пельмени со сметаной и укропом. Олег ел неторопливо, внимательно глядя в тарелку, словно искал там подсказку. Я наблюдала за его руками — за мозолью на указательном пальце, за обручальным кольцом, которое он никогда не снимал, даже в саду.
— Оксана, — произнёс он неожиданно, — мне, вероятно, придётся чаще задерживаться.
— Из-за чего?
— Новый заказ. Ближайшие недели две-три буду приходить позже.
Я пододвинула ему добавку.
— Хорошо.
Глаза отвела.
Блокнот Тетяны лег в мою сумку.
В пятницу я снова поехала на Заречную, дом сорок восемь, четвёртый подъезд. В сумке — паспорт, триста гривен, бутерброд в фольге и тот самый шёлковый платок. С тех пор он всегда был со мной.
Я устроилась на лавочке. Неподалёку женщина лет сорока качала малыша и пила что-то из термоса.
— Простите, вы давно здесь живёте? — решилась я.
— Лет двенадцать, — ответила она.
— А на третьем этаже четвёртого подъезда молодая светловолосая женщина живёт?
Она задумалась.
— Юлия? Да, с дочкой. Девочке года два. А вы кто?
— Из соцслужбы. Проверка доступности среды.
Она окинула меня взглядом — без папки, без бейджа. Но, видно, поверила.
— Юлия одна воспитывает. Часто в больницу ездит — у девочки проблемы с ножками. К ним иногда мужчина приезжает, постарше. Наверное, отец её. С ребёнком гуляет, сумки носит.
— С какого времени?
— С весны, кажется. Раньше не видела.
Я поблагодарила и пошла.
Домой снова шла пешком. Теперь светило солнце, асфальт нагрелся, но мне всё равно было зябко.
С весны. Сейчас сентябрь.
Весной Олег начал задерживаться — на час, на полтора. Говорил о совещаниях. Я верила. Всегда верила.
Вечером он пришёл ровно в семь, словно ничего не происходило. Сел напротив, посмотрел в мою чашку.
— Ты без всего чай пьёшь?
— Да.
— Заварка закончилась?
— Нет.
Он достал из буфета сушки и положил передо мной две. Этот простой жест почему-то оказался больнее всего.
— Олег, скажи честно, — произнесла я. — Ты мне врёшь?
Он поднял глаза. Молчал секунд десять. За это время я прожила всю нашу жизнь: свадьбу в мае, роддом, куда его не пустили, первую квартиру с бумажными обоями, сад под Полтавой, как Максим уезжал поездом в Киев, как теперь шлёт фото внуков в мессенджере.
— В чём-то — да, — наконец сказал он. — Но не в том, что ты себе надумала.
Он взял чашку и ушёл в комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь — впервые за все годы совместной жизни.