Он тоже не отрывал взгляда от темноты за стеклом. На вид ему было около пятидесяти. Черты лица спокойные, без тени безразличия — скорее человек, давно привыкший к тишине и не спорящий с ней.
Без трёх. Электричка мчалась ровно, не делая остановок. За окнами всё чаще расцветали салюты — красные, зелёные, белые. Чьи‑то торжества проносились мимо, как станции, на которых нам не суждено выйти.
Полночь пришла где‑то между двумя столбами линии электропередачи. Я поняла это не по циферблату — по звуку. Далёкий гул, будто вся Украина одновременно выдохнула. И сразу — россыпь огней в каждом окне. Небо стало пёстрым.
— С Новым годом, — произнёс мужчина. Тихо. С паузой, словно прежде чем сказать, примерил слова на вкус.
Я обернулась. Он смотрел прямо, без улыбки, но и без смущения. Просто сказал то, что в эту минуту следовало сказать.
— С Новым годом, — откликнулась я.
Мы снова притихли. Но это молчание уже не было прежним. Теперь мы были не просто случайными попутчиками, а людьми, которые встретили Новый год вместе. Пусть и по воле случая.
Он вновь открутил крышку термоса, налил чай, согрел её в ладонях.
— Будете? — кивнул на термос.
— Нет, спасибо.
— Чабрец. Сам собирал.
Я отрицательно качнула головой. Он не настаивал. Спокойно пил и смотрел в окно, где последние отблески фейерверков таяли над посёлком.
Я очистила ещё один мандарин. Этот оказался сладким. Половину оставила рядом с собой, вторую протянула ему.
— Будете?
Он перевёл взгляд с моей ладони на лицо и взял дольку.
— Спасибо.
Мы ели молча. Вагон слегка покачивался. Салюты стихли, остались лишь редкие огоньки и мерный перестук колёс.
— Вы тоже из пригорода? — спросил он.
— Да. Еду обратно.
— Далеко?
— Полтора часа примерно. А вы?
— Почти столько же.
Повисла пауза. И неожиданно мне захотелось, чтобы он продолжил говорить. Его голос — негромкий, ровный, с короткими паузами между фразами — странным образом успокаивал.
— Работаете в Кропивницком? — спросила я.
— Вахтами. Монтажник‑высотник. Месяц здесь, месяц дома.
— Сейчас рабочий месяц?
— Да. Бригада начала отмечать ещё вчера. Сегодня в общежитии дышать нечем: водка, караоке, пластиковые стаканы. Я заглянул — и ушёл. Не моё.
Он сказал это просто, без тени жалобы.
— А вы? — поинтересовался он. — Почему одна?
Я ответила не сразу. Постучала ногтем по подбородку, глянула в темноту за стеклом.
— Подруга заболела. Грипп. Всё отменилось. А сидеть одной в пустой квартире я не смогла.
— Понимаю.
По тому, как прозвучало это короткое слово, стало ясно — он действительно понимает. Без формальности. Он знал, что значит не выдержать тишину.
— Я фармацевт, — добавила я зачем‑то. — Работаю в аптеке. Вечерняя смена, шесть дней в неделю.
— Скучать не приходится.
— Не скучаю. Но там всегда тихо. Люди приходят, покупают таблетки и уходят. Кто‑то спрашивает средство от давления, кто‑то — от бессонницы. Я советую. Они исчезают.
Он помолчал и неожиданно спросил:
— А вы? Что выбираете от бессонницы?
Я тихо рассмеялась — впервые за день.
— Ничего. Просто лежу и жду.
— Чего?
— Утра. Когда рассветает, можно встать без чувства вины. А если подняться среди ночи — будто проиграла.
Он задумался, глядя в окно.
— Я тоже жду. Только не лежу — чиню.
— Что именно?
— Всё, что под руку попадётся: кран, замок, полку. Если не спится, беру отвёртку и ищу, что можно подправить. Квартира уже самая исправная на этаже. Сосед смеётся — говорит, скоро за подъезд примусь.
Я представила его ночью с инструментом в тихой квартире на первом этаже: два часа, тишина, и он подкручивает петлю, которая и так держалась.
Мимо пронеслась станция — пустая платформа, один фонарь, ни души. Поезд даже не сбавил ход.
— У вас есть семья? — спросила я и тут же пожалела о прямоте. Но он ответил спокойно:
— Была. Жена. Сын.
— Развелись?
Он задержал взгляд на термосе.
— Нет. Уже три года, как Ганны нет.
Я растерялась. «Соболезную» звучало бы фальшиво, «мне жаль» — слишком пусто. Я просто молча протянула ему ещё один мандарин. Он взял, повертел в пальцах, но чистить не стал.
— Долго болела? — тихо спросила я.
— Полтора года. Диагноз тяжёлый. Врачи сразу предупредили: готовьтесь. Но к такому разве подготовишься.
Это было не вопросом — утверждением. Я лишь кивнула.
— А сын?
— Роман. Двадцать один. Год назад ушёл в армию. Сам настоял. Сказал — хочу подальше. Я думал, от памяти подальше. Потом прислал письмо.
Он наконец начал чистить мандарин. Кожура легла аккуратной спиралью на колено.
— Написал: «Отец, ты перестал жить. Ходишь, работаешь, ешь — но не живёшь. Я уехал, потому что не мог на это смотреть».
Мне вдруг стало трудно дышать. Эти слова почти повторяли то, что сказала мне Александра перед отъездом.
— Моя дочь сказала нечто похожее, — проговорила я. — «Научись быть счастливой одна. Иначе задушишь любого, кто окажется рядом».
Он поднял взгляд.
— Жёстко.
— Честно. Ей двадцать два. Она в Николаеве. Звонит раз в неделю. Каждый разговор — три минуты, будто сводка новостей.
— А вам хочется большего.
— Мне хочется, чтобы ей было хорошо. А сколько этого «больше» — уже не мне решать.
Он впервые улыбнулся — едва заметно, уголком губ, но я это увидела.
— Меня Григорий зовут.