– Меня Григорий зовут.
– Ирина.
– Ирина, – повторил он медленно, словно примеряя звучание. – Чай будете? Уже второй раз предлагаю. С чабрецом.
И вдруг я поняла, что хочу согласиться. Не столько выпить чаю, сколько принять от него этот простой жест.
– Давайте.
Он плеснул напиток в крышку термоса. Металл оказался горячим. Я обхватила её ладонями и осторожно отпила. Чабрец был насыщенным, чуть терпким, с лёгким медовым оттенком.
– Очень вкусно. Вы сами собираете?
– Ганна собирала. Каждый август, за домом, у самого забора он рос. Она сушила его, смешивала с мятой. Однажды я заварил последнюю её банку — и с тех пор иначе не могу. Уже три года пью только её чабрец.
Он говорил спокойно, без надрыва. Так говорят люди, которые давно перестали задаваться вопросом, зачем продолжают делать то, что делают. Просто заваривают чай своей жены. Потому что иначе неправильно.
Я сделала ещё глоток и протянула крышку обратно. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Его ладонь была тёплой и сухой. Я поспешно убрала руку.
– Спасибо.
Он закрутил термос. Электричка покачивалась. За окном тянулась темнота, прорезанная редкими огнями. Где-то вдалеке вспыхнул одинокий салют — белый, как одуванчик, — и тут же исчез.
***
– Вы всегда так? В Новый год — одна? – спросил Григорий.
– Нет. В прошлом году Оксана чувствовала себя нормально. А позапрошлым приезжала Александра. Привезла торт и уехала утром первого числа.
– Рано.
– Спешила. У неё там парень, своя жизнь. Я не в обиде.
Я обижалась. Но это было моё, глубоко спрятанное, и вытаскивать это перед почти незнакомым человеком не хотелось. Даже если этот человек понимает, что значит возвращаться в пустую квартиру.
– А вы? – спросила я. – Где встречали прошлый Новый год?
– На работе. Вахта выпала на праздники. Так даже легче.
– Легче?
– Когда занят делом — мысли не лезут. Пятый этаж, ветер, страховочный трос. Всё внимание на том, чтобы удержаться. А дома тишина, и голова ничем не занята. Вот тогда и начинается.
Я его понимала. Моя аптека — та же история. Шесть вечеров в неделю я за прилавком: раскладываю упаковки, объясняю бабушкам, что и как принимать. И всё спокойно. Но стоит вернуться в свою кухню — пять квадратных метров и ни звука — как память начинает подбрасывать картинки: вот Александра за столом делает уроки, вот Николай по утрам варит кофе.
Помню. Каждую мелочь. И иногда хочется забыть.
– У меня маленькая квартира, – сказала я. – Однокомнатная. Когда Александра уехала, стало слишком просторно. Будто стены раздвинулись. Вроде бы больше места, а на деле — больше пустоты.
– У меня двушка, – ответил он. – Первый этаж. Комната Романа закрыта. Я туда не захожу.
– Почему?
– Там всё осталось как было. Плакат висит, кружка на столе. Если войду — придётся что-то решать. А я пока не готов.
– А вещи Ганны? – спросила я и тут же пожалела о своём вопросе. Слишком личное. Но он ответил спокойно, без запинки.
– Её вещи я убрал. Через полгода. Роман помог. Отнесли в храм на Пасху. Оставил только чашку и банку с чабрецом. Чашка стоит в шкафу. А чабрец — вот, – он кивнул на термос. – Четвёртая банка. Скоро закончится.
И я уловила в его голосе то, что он не произнёс вслух: вместе с последней щепоткой чабреца оборвётся последняя ниточка. И ему страшно этого момента.
Электричка снова притормозила. Двери открылись, и в вагон вбежали двое подростков — парень с девушкой, смеющиеся, с бенгальскими огнями. Они устроились в дальнем конце. До нас донёсся запах пороха и дешёвого шампанского.
– Молодые, – сказал Григорий.
– Счастливые.
– Это одно и то же?
– Нет, – покачала я головой. – Совсем нет. Просто они пока об этом не знают.
Он усмехнулся. И вдруг я поймала себя на том, что не хочу, чтобы поездка заканчивалась. Я могла бы ехать так ещё долго: аромат чабреца, мандариновая кожура на коленях, его голос с паузами. Тишина, в которой легко дышать.
Стоп. Я знала, к чему приводят такие мысли. Ни к чему.
– Вам далеко выходить? – спросил Григорий.
– Три остановки.
– И мне столько же.
Я посмотрела на него, он — на меня.
– Звенигородка? – спросила я просто так, чтобы нарушить паузу. Три остановки — это могла быть и Звенигородка, и Берёзовка, и Старый Двор.
– Звенигородка, – подтвердил он.
Мандарин выскользнул из моих пальцев и покатился по сиденью. Я успела поймать его у самого края.
– Что случилось?
– Я тоже. Звенигородка. Садовая, дом восемь.
Он слегка наклонил голову, прищурился, будто прокручивал в памяти карту маленького города.
– Садовая — это там, где аптека?
– Да. «Здоровье». Я там уже восемь лет работаю.
– Аптека «Здоровье», – медленно повторил он. – Зелёная вывеска, стеклянная дверь. Слева от автобусной остановки.
– Всё верно.
– Я мимо неё хожу на автобус. Каждую вахту. Туда и обратно. Выходит, шестнадцать раз в год.
Я вдруг не смогла ответить. В горле что-то застряло — не слёзы, не ком, а странное ощущение, похожее на лёгкое головокружение. Мы из одного города. Этот мужчина напротив, с термосом чабреца, живёт всего в нескольких улицах от меня. И проходит мимо моей аптеки шестнадцать раз в год.
Тридцать пять тысяч человек в Звенигородке. И ни одна электричка не свела нас раньше.
– Заводская, – добавил он. – Дом четырнадцать. Первый этаж.
– Так это же рядом. Минут десять пешком.
– Девять, – поправил он и улыбнулся по-настоящему — уже не уголком губ, а открыто.
Я тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью.
– Как так выходит? – сказала я. – Один город. Я живу там всю жизнь. А вы сколько?
– Двенадцать лет. Мы с Ганной переехали из Борисполя, когда Роману было девять.
– Двенадцать лет, – повторила я. – И ни разу не пересеклись.
– Ни разу.
Я подумала: а ведь я его видела.