— Не люблю тебя и никогда не любил, — произнёс Назар на следующий день, когда Полина во время перемены подошла к нему и попыталась поймать его взгляд. — Я буду встречаться с Викторией.
Он говорил ровно, почти безразлично, будто обсуждал не чувства, а что-то будничное и незначительное.
Сказать, что в тот момент у Полины рухнуло всё, — значит сильно преуменьшить. Внутри будто что‑то надломилось: под рёбрами жгло, грудь стягивало, к горлу подступал ком, и временами становилось трудно дышать. Она ощущала себя не просто оставленной — униженной, растоптанной, выставленной на посмешище. Хотелось исчезнуть, стереть себя из этого мира.
Ночами Полина почти не спала. Лежала, глядя в темноту, и беззвучно плакала в подушку, зажимая рот ладонью, прикусывая губы до крови, лишь бы мать ничего не услышала. Днём держалась изо всех сил — помогала по хозяйству, отвечала коротко, старалась ничем не выдать своего состояния. Но с наступлением ночи всё возвращалось: голос Назара, его глаза, тепло его руки в её ладони. И от этих воспоминаний становилось ещё тяжелее.
Она писала ему письма на вырванных из тетради листах — чаще всего поздно вечером, при слабом свете лампы. Признавалась, что любит, что не может без него, что всё можно исправить, если он захочет. Просила вернуться. Ей было неловко за эти строки: перечитывая, она краснела даже наедине с собой, но всё равно продолжала писать. Казалось, ещё одно письмо, ещё несколько фраз — и он поймёт. Однако ответа так и не последовало.
Назар вырос в образцовой семье: отец — председатель колхоза, мать — секретарь сельсовета. В их доме всё соответствовало правилам: порядок, строгость, безупречная репутация. А Полина… её считали безотцовщиной. Конечно, вслух этого не говорили, только перешёптывались за спиной. Мать родила её, как судачили в селе, «от заезжего молодца» и так и осталась одна. Замуж больше не вышла, помощи не искала, тянула всё сама, ни на что не жалуясь. Они жили вдвоём, больше у них никого не было. И понятно, что семья Назара вовсе не собиралась родниться с «такой».
В деревне слухи разносятся мгновенно. И однажды произошло то, что окончательно добило Полину. Мать Назара словно специально подкараулила её на улице. Подошла вплотную, даже не поздоровалась и, размахнувшись, бросила ей в лицо скомканные письма.
— Что ты к нему прицепилась, страшила? Посмотри на себя! Кто ты и кто он? Чтобы ноги твоей в нашем доме не было, ясно?!
В тот вечер Полина оказалась на грани. Мысли лезли мрачные, тяжёлые, будто кто‑то нашёптывал: зачем жить, если так больно. Она почти поддалась им, но мать словно почувствовала беду. Ни на минуту не оставляла её одну — суетилась, задавала пустые вопросы, садилась рядом. Не дала случиться непоправимому. А позже Полина увидела, как мать, согнувшись, сидит на кухне и плачет, закрыв лицо руками. Не тихо, не сдержанно — горько, навзрыд, впервые за всю жизнь. И в этот миг Полину будто облили холодной водой. Ей стало стыдно за свои мысли. Она подошла, обняла мать, прижалась к ней — растерянная, словно маленькая девочка. И ясно поняла: у неё есть только она, одна-единственная. Если Полина исчезнет, мать этого не переживёт. С тех пор такие мысли она гнала от себя прочь.
Весной они окончили школу. Полина заранее подала документы в техникум. К экзаменам готовилась серьёзно: по вечерам корпела над конспектами, повторяла материал, зубрила. Мать радовалась, хотя и тревожилась — отпускать дочь из дома было страшно. Полина старалась держаться. Иногда по ночам всё же вспоминала Назара — редко, украдкой, словно это было чем‑то запретным и постыдным.
А Назар тем временем, как перешёптывались в деревне, успел, кажется, перебрать почти всех девчонок. Сегодня он появлялся с одной, завтра — уже с другой, и ни с кем надолго не задерживался.