Резкий щелчок застёгиваемой молнии на чемодане прорезал густую тишину квартиры, словно лезвие по переспевшему плоду. Богдан рванул замок с такой силой, что тот жалобно звякнул, но устоял. В прихожей уже громоздилась целая крепость из коробок и сумок.
Он не просто уходил — он вывозил из их общей жизни всё, что ещё имело хоть какую-то значимость, оставляя за собой лишь пустые стены и глухое эхо двадцатипятилетней истории.
Оксанка стояла у дверного проёма, скрестив руки на груди, и наблюдала за этим разорением с пугающим спокойствием. Она не кричала, не металась по квартире, не умоляла его остаться. Казалось, внутри неё погас свет — осталась лишь тусклая искра, достаточная лишь для того, чтобы дышать и держаться на ногах.
Заметив её взгляд, Богдан нервно пригладил узкие джинсы — слишком молодёжные для его возраста и безжалостно обтягивавшие округлившиеся бёдра. На футболке красовалась нелепая надпись латинскими буквами; от него пахло дорогим алкоголем вперемешку с приторным ароматом чужих духов.
— Не гляди так на меня, Оксанка, — буркнул он, избегая её взгляда. — Ты сама всё испортила. Стала серой курицей без огонька. А я в самом расцвете сил! Мне нужны впечатления! Эмоции! Виктория совсем другая — она настоящая!
Оксанка промолчала. Эта «настоящая» Виктория наверняка ждала внизу в машине — той самой машине, которую Богдан тоже намеревался забрать.
— Давай без сцен разберёмся по-человечески, — продолжал он уже более уверенно и даже театрально выставил ногу вперёд. — Квартира остаётся со мной. Мне ведь семью строить надо… может быть даже наследника заведём. Виктория девушка требовательная: в шалаше жить не станет. Машину тоже беру себе — она всё равно оформлена на меня. Да и ты у нас всегда пешком ходила: метро тебе ближе.
Он тараторил быстро и сбивчиво, будто боялся услышать возражения или увидеть протест в её глазах. Но Оксанка молча смотрела вверх на знакомую трещину в потолке.
— А тебе… — голос мужа стал маслянистым и показушно заботливым — я дарю настоящий подарок: дедовскую дачу переписал на тебя! Пользуйся! Чистый воздух там… природа… птички по утрам щебечут! Ты же всегда мечтала о грядках? Вот теперь можешь копаться сколько душе угодно!
«Дача» означала перекошенный деревянный домик за сто с лишним километров от города в заброшенной деревне с единственным благом цивилизации – перебойным электричеством. Богдан там не появлялся уже лет десять – морщился при одном упоминании о «комарином аду». Нестор умер так и не дождавшись внука у порога дома; с тех пор постройка медленно разрушалась под натиском времени и крапивы.
— Богдан… там крыша протекает… — тихо сказала Оксанка чужим хрипловатым голосом. — Забор прошлой зимой рухнул… Это не дом – это развалины…
— Ну так починишь! — он сунул ей под нос папку с бумагами. — У тебя же руки-ноги есть? Не инвалид вроде бы! Зато земля своя – тридцать соток! Всё оформлено: дарственная готова, пошлина оплачена… Видишь какой я великодушный? Другой бы вообще выставил ни с чем – а я недвижимость отдаю!
Он умолчал о главном: председатель деревни давно грозился штрафами за запущенность участка и аварийное состояние дома. Богдан попросту избавлялся от обузы – чтобы ни налоги платить, ни разбираться со сносом.
— Вот тут подпиши: претензий к разделу имущества нет… И расстанемся как взрослые люди…
Оксанка взяла ручку – пластик был тёплым и липким от его ладоней. Она посмотрела на мужа: его суетливые движения; глаза бегают; щетина поседела – теперь он её укладывает у мастера; весь образ насквозь фальшивый…
В этот момент внутри неё что-то окончательно оборвалось: ни любви к нему больше не осталось… ни злости… только отвращение – как будто случайно наступила босиком в грязную лужу.
Он даже сам того не понимая даровал ей свободу – свободу от своей мелочности.
— Забирай квартиру… — сказала она спокойно и твёрдо ставя подпись размашисто.— И машину бери… И Викторию свою прихвати… И если долги есть по кредитам – тоже твои будут… А кота я оставлю себе. Никита с тобой не поедет – он предателей нутром чует…
Богдан просиял лицом как ребёнок перед подарком: схватил бумаги, чмокнул воздух где-то возле её щеки и выкатился из квартиры под грохот колёс чемодана.
Дверь захлопнулась.
Оксанка осталась одна посреди опустевшей прихожей.
Из кухни вышел Никита – огромный серый кот со шрамом вместо уха –, потерся о её ноги и громко мяукнул требовательно.
— Ничего страшного… Никита… — прошептала она сквозь слёзы облегчения, присаживаясь рядом с ним и зарываясь лицом в его густую шерсть.— Мы ещё поборемся… Нам чужого не надо… Нам бы своё уберечь…
Жизнь на даче началась вовсе не с идиллических картинок природы или покоя сельской жизни ― а со стойкой борьбы за элементарное выживание. Дом встретил новую хозяйку запахом сырости вперемешку со следами мышей да старым запустением прошлого десятилетия. Половицы стонали под ногами как обиженные старики; печь чадила назло всем попыткам растопить её как следует.
Первые две недели Оксанка жила словно во сне ― механически выполняя действия одно за другим без особых мыслей или чувств: днём яростно вырывала крапиву выше человеческого роста ― та превратила участок почти в джунгли ― руками голыми рвала эти жесткие стебли до ожогов на коже… Будто вместе с сорняками пыталась выкорчевать из себя остатки прежней жизни…