Тётя Марьяна с любопытством уставилась на меня, перестав жевать десерт. Я наклонилась к ней так близко, что ощутила густой аромат её дорогих духов. И, почти не слышно, чтобы никто кроме неё не уловил, произнесла:
— Людмила. Что именно вы добавили в мой бокал, пока все были заняты фотографиями?
Наступил тот самый миг — короткий и острый, как вспышка — который я ждала. Её зрачки сузились, веки дрогнули. Но страха в них не было. Ни удивления. Только мгновенная оценка ситуации и быстрое решение. Улыбка осталась на месте, лишь изменилась — стала холодной и покровительственной, словно у врача перед трудным разговором с пациентом.
Она откинулась назад в кресле, закинув ногу на ногу и посмотрела на меня так, будто перед ней стоял капризный подросток.
— Ой, милая моя… ты заметила? — её голос звучал мягко и заботливо. — Это всего лишь лёгкое успокоительное на травах. Ты же весь день была как натянутая струна: руки дрожали, голос подрагивал… Я ведь мать — я переживаю. Боялась, что к моменту тостов ты сорвёшься или начнёшь плакать перед всеми.
Она сделала паузу — ровно настолько длинную, чтобы её слова проникли в меня глубже яда.
— Я подумала о репутации своего сына… да и о твоей тоже, Орися. Представь себе: невеста устраивает сцену прямо во время свадьбы… Это же никуда не годится. Я просто хотела тебе помочь — как родной дочери. Чтобы всё прошло спокойно и красиво для всех.
Я не могла этого понять. Мне было трудно дышать от того цинизма, что повис между нами густым облаком.
— Вы… вы добавили мне что-то в напиток без моего согласия… Это же преступление… — прошептала я сквозь подступающую дрожь.
— Преступление? — она тихо усмехнулась и бросила взгляд на Марьяну. Та чуть заметно пожала плечами: мол, «что с неё взять».
— Какая же это преступность? Забота разве наказуема? Это были просто травы! Чтобы ты немного расслабилась и смогла насладиться своим праздником! Ты ведь сама знаешь: когда нервничаешь — становишься другой… Все знают об этом.
Её речь была спокойной и уверенной; она методично переписывала происходящее так, будто всё это было моей виной: мои эмоции стали оправданием её поступков; а она сама выглядела жертвой обстоятельств или даже спасительницей.
Я перевела взгляд на тётю Марьяну — та избегала моих глаз и ковыряла вилкой кусочек торта. Она знала всё заранее. Они обе знали.
— Все знают? — мой голос сорвался уже не в истерику, а в глухое шипение боли и ярости. — Алексей знает?
На лице Людмилы промелькнуло что-то каменное.
— Зачем тревожить Алексея такими мелочами? Он должен радоваться своему дню! А не решать твои эмоциональные всплески… Он итак слишком много о тебе переживает…
В её голосе прозвучало недвусмысленное предупреждение: «Не смей тревожить моего сына».
Я распрямилась во весь рост. Весь этот зал со свечами и цветами вдруг превратился в изящную ловушку; а эта женщина сидела прямо в центре паутины с нитями у себя в руках.
— Вы испортили мой день… Вы отравили его полностью! — сказала я громче обычного.
Людмила тяжело вздохнула:
— Ну вот опять драма… Иди попей воды да приведи себя в порядок! Видишь сама: ты вся на нервах! Я ведь была права…
Она отвернулась к Марьяне так демонстративно спокойно, будто разговора вовсе не было; словно проблема решена окончательно: непокорная девушка поставлена на место.
Я смотрела на её профиль с идеальной укладкой волос; руки с кольцами лежали спокойно рядом с тарелкой… Эти руки добавили что-то неизвестное мне в бокал без малейшего раскаяния или страха последствий…
Мир вокруг рухнул беззвучно… Но праздник продолжался как ни в чём не бывало: оркестр заиграл весёлую мелодию; где-то смеялся мой жених Алексей среди друзей… Он целовал кого-то из гостей в щёку… Он ничего не знал? Или знал?
Эта мысль пронзила меня насквозь раскалённой иглой…
Я медленно отступила от их стола шаг за шагом… Мне нужно было найти Алексея немедленно…
Шум праздника обрушился волной после тишины между нами с Людмилой; музыка резала слух остро…
Я искала глазами Алексея среди толпы лиц… Он стоял у бара рядом с братом Григорием; они оживлённо спорили о чём-то весёлом…
Я подошла ближе; моё лицо должно быть сказало всё без слов – потому что улыбка Григория тут же исчезла:
— Алексей… Нам нужно поговорить срочно…
Он повернулся ко мне со слабым раздражением во взгляде – которое тут же сменилось натянутой заботливостью:
— Орися… Опять проблемы?.. Ну сколько можно?..
Эти слова ранили сильнее любого обвинения – «опять» звучало как приговор…
Я схватила его за руку выше локтя – крепко:
— Не здесь… Пойдём куда-нибудь…
Он позволил себя увезти прочь от гостей – бросив брату взгляд «потерпи». Григорий пожал плечами и налил себе ещё виски…
За тяжёлой дверью служебного коридора царила тишина… Я завела его внутрь кладовки для уборочного инвентаря – пахло хлоркой…
Закрыв дверь за собой:
— Слушай внимательно… Не перебивай…
Мои пальцы дрожали – но я нашла нужную запись на телефоне…
Голос Григория прозвучал глухо из динамика:
«Ваша свекровь поймала меня… велела добавить успокоительное… стеклянный флакончик… белый порошок…»
Алексей сначала слушал настороженно – потом губы скептически поджались…
Когда запись закончилась – он закатил глаза:
— И?.. Какой-то мальчишка наговорил ерунды!.. Зачем ты вообще это слушаешь?..
— Это ещё не всё! — сказала я холодно…
Я перемотала запись до конца разговора с Людмилой – включила фрагмент:
«Что именно вы добавили?»
«Ой милая… просто лёгкое успокоительное…»
Когда запись смолкла – наступило молчание…
Алексей опустил голову… Дышал тяжело…
— Ну?.. — спросила я тихо…
Он поднял глаза – там была усталость… И раздражение…
— Орися… ну зачем ты устроила трагедию?.. Мама хотела как лучше!.. Видела тебя взвинченной!.. Да могла бы посоветоваться конечно!.. Но она такая по жизни!
Моё дыхание сбилось:
— Она подсыпала мне вещество без моего согласия!.. Это уголовное преступление!
Он повысил голос:
— Да перестань! Какое преступление?! Травы какие-то успокаивающие!.. Она же сказала!
Я отступила к стене со швабрами… Меня трясла мелкая дрожь…
Он защищал её версию событий…
Где она добрая мать-ангелочек
А я истеричка-разрушительница праздника
Мои губы едва шевелились:
— Подкуп официанта?.. Угрозы ему?.. Ложь тебе?..
Ты оправдываешь это?..
Ты должен был защищать меня!
Слово «жена» вызвало у него гримасу неловкости
Он устало сказал:
— Не драматизируй! Не порть вечер всем вокруг! Просто выпей воду или поменяй бокал!
В этот момент дверь приоткрылась
На пороге стоял Григорий
Раздражённый
Он вошёл внутрь
Закрыл дверь
Окинул нас взглядом
И сказал сухо:
— Опять сцены?
Алексей пробормотал ему объяснение про «маму»
и «нервы Ориси»
Григорий фыркнул
Доставая сигарету (хотя курить здесь нельзя)
И сказал снисходительно:
— Слушай Орисечка ну правда
Все мы когда-нибудь пили успокоительное
Перед дипломом сам глушил транквилизаторы
Ничего страшного
Тётушка Люда просто перестаралась
Чтобы ты сцену перед гостями не устроила
Улыбнись да забудь эту ерунду
Они стояли рядом
Два брата одной логики
Нарушение границ = забота
Возмущение = истерика
Требование уважения = испорченный вечер
В глазах Алексея больше не было мужчины из предложения
Был мальчик между мамой и неудобной правдой
И он выбрал сторону мамы
Свадебный день умер для меня именно здесь
Не тогда когда официант шепнул правду
Не тогда когда Людмила улыбнулась своей ледяной улыбкой
А сейчас — здесь — среди запаха хлорки — когда человек который поклялся быть рядом выбрал другую женщину вместо меня
Дрожь ушла внезапно
Осталась только пустота внутри
И странное спокойствие поверх неё
Я сказала тихо:
– Хорошо.
Обошла их обоих
Толкнула дверь
И вышла
Они даже не попытались остановить
За спиной услышался облегчённый вздох Алексея
И бормотание Григория:
– Ну вот успокоилась.
Пошли выпьем.
Я возвращалась обратно
Но уже не как счастливая новобрачная
А как человек которому только что стерли будущее
У меня осталось только одно:
Холодная ярость
и телефон
с бесполезной записью для единственного человека,
чье мнение имело значение.
Двери банкетного зала вновь поглотили меня.
Гул голосов,
смех,
музыка —
теперь всё казалось чудовищным фарсом.
У меня оставалось два пути:
быть жертвой этой пьесы
или сорвать занавес вместе со всем спектаклем.
Тихий уход означал бы признание их правоты.
Смирение.
Позволить им думать,
что со мной можно так обращаться.
Нет.
Никогда.
Я прошагала через зал,
не замечая лиц —
моё внимание было приковано к одному человеку:
тамада —
жизнерадостный брюнет с микрофоном,
настраивал аппаратуру…
Рядом лежал запасной радиомикрофон…
Мои ноги сами понесли меня туда…
Сердце билось уже иначе —
не от страха,
а от леденеющей решимости,
которая вытеснила боль до последней капли.