Медленно, словно тяжёлый панцирь черепахи, в сознании ворочалась одна-единственная мысль, окрашивая всё вокруг в её мрачные тона. Всё незначительное обугливалось в этом внутреннем пламени — оставались лишь дети, жена… и Александра. Он чувствовал свою вину за её уход — не уберёг, не поспел, всё откладывал: дела, заботы, развлечения. А она ведь старалась не тревожить его лишний раз, не хотела быть обузой. И Андрей стал навещать её всё реже, звонил меньше, разговоры становились короче и реже.
Проехав треть пути, он остановился у придорожной закусочной перекусить. Затем без остановок провёл за рулём ещё три часа. Лишь однажды взгляд Андрея задержался на закате: серое западное небо вдруг прорезали алые трещины — казалось, солнце цепляется последними лучами за край земли, отказываясь исчезать. Уже затемно он въехал в посёлок и петлял по грунтовым улицам к самому его краю. Там он заглушил мотор у дома Александры — того самого дома, где прошли его детские и юношеские годы.
В темноте почти ничего нельзя было разглядеть. Андрей повозился с засовом на калитке — пришлось подсветить себе телефоном. На экране мигали пять пропущенных вызовов от жены. Нет… сегодня он никому звонить не собирался. Телефон остался на беззвучном режиме. Воздух был душный и напоён приторным ароматом увядающей черёмухи; её белёсые цветы светились в темноте и притягивали ночных насекомых. В оконных стёклах тускло отражалось ночное небо. Андрей достал ключи и отпер первую дверь; вслепую нашарил выключатель — тусклый свет пыльной лампочки озарил сени.
У порога стояли домашние башмаки Александры — те самые, в которых она выходила во двор. У вторых дверей лежали старенькие комнатные тапочки: потёртые синие с двумя красными зайцами на носках — подарок Андрея восьмилетней давности. Он застыл перед ними на мгновение, потом встряхнул головой и вставил ключ во второй замок.
— Привет… мама… Не ждала?
Теперь здесь его уже никто не ждал.
В воздухе витал запах старой мебели вперемешку с сыростью — будто из подвала тянуло прохладой и затхлостью. Дом быстро отсыревал без отопления; чтобы избежать плесени, нужно было постоянно протапливать комнаты. На комоде лежала расчёска рядом с небогатым набором косметики; а чуть дальше на крючке висел прозрачный мешок дешёвых макарон из стратегического запаса — те самые «по акции». В гостиной выделялся новенький диван — Андрей подарил его матери вместе с телевизором.
На кухне распахнутый холодильник вызывал глухую тоску: он ясно говорил о том, что здесь давно никто не живёт.
Комната Александры была напротив кухни: аккуратно застеленная кровать с горкой подушек под белоснежной пелериной встречала тишиной прошлого времени. Когда-то эта комната принадлежала самому Андрею; родители спали тогда в другой комнате побольше размером. Раньше вдоль стены стояла ещё одна кровать — Василия; у окна размещался письменный стол для учёбы.
Теперь же вместо стола стояла швейная машинка — мать любила рукодельничать вечерами: шить или вышивать что-нибудь для дома или детей. Вторую кровать она заменила шкафом-шифоньером для своих вещей.
Андрей сидел молча на краю кровати среди этой тишины прошлого и смотрел растерянно на шифоньер так долго… словно перед ним возник призрак матери из глубин памяти.
Его взгляд стал стеклянным; он провёл руками по волосам, обхватил голову ладонями и согнулся пополам так низко, что лбом упёрся в колени.
Плечи задрожали… потом затряслись сильнее… И вот уже Андрей рухнул всем телом на белоснежную пелерину поверх подушек…
…и заплакал навзрыд…