Он снова и снова прокручивал в голове возможные выходы, будто решал задачу, в которой нельзя было ошибиться. Развестись? Марина на это не пойдёт спокойно. А если Валерия узнает, что у него есть дети, что ради неё он разрушил семью, она просто отступит. Алименты, воскресные встречи, бывшая жена, прошлое, которое невозможно вычеркнуть, — всё это было для неё чертой, за которую она бы не переступила. Игорь знал это наверняка. Когда-то Валерия сказала, словно между делом: «Я бы не смогла быть рядом с мужчиной, который бросил своих детей». Она говорила не о нём, не о конкретной ситуации, но эти слова врезались ему в память.
Так у него и возник замысел. Не мгновенно, не в один вечер. Сначала это была смутная, пугающая мысль, потом она стала яснее, обрастала подробностями, превращалась в план. Игорь продумал всё — до самых мелких деталей, до каждой справки, до каждого документа.
Валерии он не открыл ничего. Она не знала ни о Марине, ни о детях, ни о том, что он вообще женат. Для неё он существовал как Роман — свободный мужчина без обязательств, без семьи и без прошлого, которое могло бы помешать. За месяц до конференции он приехал в её город, снял небольшую квартиру и подготовил себе новую жизнь. Потом он «исчез» во Львове, чтобы спустя время появиться в городе К. уже под другим именем. Будто заново родился. Без жены. Без детей. Без алиментов. Без всего, что связывало его с прежней судьбой.
Он учёл почти всё. Только одного не предусмотрел: что правда всё равно может оказаться у кого-то в руках.
Конференция проходила во Львове. Обычное медицинское мероприятие: три дня докладов, секций, встреч с коллегами. Игорь бывал на подобных форумах каждый год, поэтому Марина не тревожилась. Он всегда уезжал и всегда возвращался в срок.
Она отвезла его в аэропорт, обняла на прощание, поцеловала и сказала:
— Позвони, как прилетишь.
— Конечно, — ответил он и улыбнулся.
Эту улыбку Марина потом помнила всю жизнь.
В первый день он действительно позвонил. Сказал, что добрался нормально, поселился, собирается поужинать. На второй день прислал сообщение: «Завтра после конференции будет экскурсия по городу. Вечером наберу». Марина отправила в ответ смайлик и занялась своими делами.
Но вечером звонка не было. Сначала она решила, что он устал или задержался с коллегами. Утром написала сама — ответа не получила. Позвонила — телефон оказался вне зоны доступа. Тогда Марина набрала номер гостиницы. Там ей сообщили, что постоялец ночью в номер не возвращался. В конференц-зале его на утреннем заседании тоже не видели. Организаторы растерянно повторяли, что ничего не знают.
Через сутки Марина уже летела во Львов.
Детей она оставила у матери. В дороге почти ничего не помнила: ни лиц вокруг, ни объявлений, ни того, как вышла из самолёта. Всё внутри было сжато одним ужасом.
Во Львове она пробыла две недели. Обошла все места, где он теоретически мог появиться. Разговаривала со всеми, кто мог его видеть. Экскурсовод, молодая девушка, вспомнила, что Игорь отделился от группы возле какой-то церкви и больше к ним не вернулся. Полиция открыла дело, но следов почти не было. Волонтёры прочесали окрестности — без результата. На одной камере он входил в переулок. На другой записи из этого переулка уже никто не выходил. Будто человек растворился в воздухе.
Домой Марина вернулась одна. Без мужа. Без объяснений. Без ответа хотя бы на один вопрос.
Поначалу она ждала его каждую минуту. Телефон не выключала даже ночью, вещи Игоря не убирала, шкаф не трогала. Ей казалось, что дверь может открыться в любой момент, и он войдёт — уставший, виноватый, живой.
Она продолжала ходить на работу, забирала детей, варила суп, проверяла уроки, стирала, улыбалась пациентам. Снаружи всё выглядело так, будто жизнь продолжается. А внутри Марина всё ещё ждала.
Через год суд признал Игоря умершим. Это было нужно для документов, для справок, для оформления всего, что без такого решения нельзя было сдвинуть с места. Ей выдали свидетельство о смерти — сухой лист бумаги, за которым не было ни тела, ни могилы, ни прощания.
Ей говорили: «Прими». Говорили: «Надо жить дальше». Говорили: «Ты ещё молодая, красивая, встретишь хорошего человека».
Красивой она действительно оставалась. Мужчины обращали на неё внимание. Были и те, кто пытался ухаживать. Один — коллега-анестезиолог, спокойный, надёжный, терпеливый. Другой — старый знакомый, вдовец. Третий — бывший пациент, пришедший однажды с букетом.
Каждому Марина отвечала одинаково:
— Я замужем.
Ей осторожно напоминали:
— Марина, его больше нет.
Она кивала, не спорила, не объясняла. И всё равно оставалась одна.
Сама Марина не могла толком сказать, почему не отпускает прошлое. Просто внутри жило упрямое чувство: Игорь ушёл, но не умер. Где-то далеко, за пределами её обычной жизни, он всё ещё существовал. Она ощущала это так ясно, что не позволяла себе забыть.
Три года прошли, словно в тумане. Днём — больница, дети, дом, бесконечные дела. Ночью — бессонница, воспоминания и вопросы, на которые никто не мог ответить. Она уже не искала его. Она только ждала. Без надежды, без уверенности, почти без смысла — но ждала.
А потом в почтовом ящике оказался конверт.
Самый обычный, без обратного адреса. На штемпеле значился какой-то южный город, название которого Марина раньше, кажется, даже не слышала. Внутри лежал один лист, исписанный от руки; строки были выведены неровными печатными буквами.