Оксана медленно распахнула дверцу холодильника, и на её лице тут же отразилось явное раздражение. Взгляд скользнул по почти пустым полкам: на дверце сиротливо лежали пара яиц, в пластиковом контейнере скукожился засохший кусочек сыра, рядом стояла наполовину опустевшая банка с маринованными огурцами.
Спустя несколько мгновений она тяжело выдохнула и, сморщив нос с нескрываемым отвращением, произнесла:
– Ну что ж… Похоже, слухи оказались правдой.
Её взгляд остановился на кастрюле с остатками супа, притулившейся на средней полке. Жидкость в ней потемнела, а сверху застыла жирная плёнка. Затем глаза Оксаны метнулись к пустому месту, где должно было бы стоять молоко. Она резко фыркнула сквозь нос, словно пытаясь подавить раздражение.
– И чем ты собираешься кормить детей? Этим… варевом неизвестной давности? Хотя нет – это даже супом назвать сложно. Молока нет вообще! А про мясо я даже говорить не стану! Неудивительно, что девочки такие худющие!
Александра стояла у окна немного в стороне. Она обняла себя за плечи, будто желая защититься от этих колких слов. Её пальцы судорожно вцепились в ткань домашнего халата. В глазах отражалась смесь усталости и боли – тех чувств, что годами копились внутри и теперь стали тяжёлым грузом. Сделав глубокий вдох, она попыталась заговорить ровным голосом, хотя внутри всё дрожало от напряжения:
– Осуждать ты всегда умела… А вот когда нужна помощь – тебя никогда рядом нет!
Оксана резко повернулась к дочери. Её лицо стало ещё строже: брови сошлись к переносице, губы скривились в презрительной усмешке. Скрестив руки на груди и покачав головой с видом превосходства, она будто не могла поверить услышанному. В каждом её движении ощущалась та уверенность человека, привыкшего судить и выносить приговоры без колебаний.
– И чего ты ждёшь от меня? Чтобы я содержала тебя с детьми? – её голос звучал холодно и отчуждённо; каждое слово отдавалось эхом по кухне, усиливая ощущение дистанции между ними.
В этот момент её пронзила горькая мысль: «И ради этого человека я пожертвовала лучшими годами своей жизни?» Эта мысль была как укол – резкая и болезненная. В памяти всплыли голоса подруг и родственников: они предупреждали её тогда, когда она решила взять ребёнка из приюта. «Гены не перепишешь!» – звучало у неё в голове.
– Я сделала для тебя больше чем должна была! Больше чем кто-либо сделал бы! – продолжила Оксана уже громче; голос стал твёрдым как металл — именно таким он пугал Александру ещё в детстве. – Но ты стала моим самым большим разочарованием! Несмотря на все мои старания…
Александра вздрогнула — слова матери будто прожгли душу насквозь. «Она выполнила долг…» — глухо прозвучало внутри неё эхом. А кто просил об этом долге? Зачем вообще нужно было забирать ребёнка из приюта? Чтобы потом всю жизнь напоминать об этом как о милости? Чтобы показать всем вокруг свою добродетельность?
Тогда Александре было уже десять лет — возраст вполне осознанный: другие девочки ходили в школу без страха ошибиться или быть наказанными за малейшую провинность; они ждали маму домой с работы — чтобы вместе попить чаю и рассказать о прошедшем дне… А она мечтала только об одном: чтобы кто-то просто любил её за то, что она есть; чтобы мама гладила по голове перед сном; чтобы папа мог защитить от всего мира…
Но вместо этого ей досталась жизнь под постоянным контролем: каждое движение оценивалось; каждый шаг сопровождался замечаниями или требованиями.
– Ты должна быть благодарна нам за то, что мы тебя взяли! – эти слова Оксана повторяла почти ежедневно — как напоминание о вечном долге перед семьёй.
«Ты обязана быть идеальной — иначе опозоришь нас!» «Будешь выделываться — вернёшься обратно!» — голос матери до сих пор звучал у неё в голове жёстко и безжалостно.
Александра старалась изо всех сил соответствовать этим ожиданиям.
На неё свалили огромное количество обязанностей: после школы сразу балетные занятия — «Девочке важна правильная осанка!» Потом уроки игры на скрипке — «Музыка воспитывает вкус». Между этим репетиторы по математике и английскому… Свободного времени почти не оставалось даже по выходным или летом: строгий режим заменял детство…
Иногда ночью она закрывала глаза и представляла себе побег из этого дома — туда, где можно просто жить без необходимости постоянно доказывать свою ценность как дочь… Где никто не требует быть кем-то другим… Приют был тяжёлым местом… но там хотя бы не заставляли играть чужую роль… Там никто не принуждал заниматься балетом или учиться музыке… Там не приходилось каждую минуту бояться быть недостаточно хорошей…
И всё же где‑то глубоко внутри она понимала: назад дороги уже нет…