Свекровь однажды сказала мне, что настоящие котлеты готовятся только из смеси двух сортов мяса и исключительно на чугунной сковороде.
— Дмитрий, — обратилась я прямо, — Ганна взяла деньги из шкафа. Тридцать восемь тысяч гривен.
Дмитрий посмотрел на меня с усталостью. По его глазам и нервным движениям было видно — он не знал об этом.
На его лице промелькнуло что-то тревожное, но вслух он произнёс:
— Ну и что? Ганне они были нужны. Я же говорил тебе, у неё сейчас непростой период.
— Ты говорил, что она останется у нас на неделю, — напомнила я. — А прошло уже три. Ты уверял меня, что ей нужна лишь моральная поддержка, а не тридцать восемь тысяч из наших сбережений. Дмитрий, она живёт за наш счёт. Питается тем же, что и мы. Я её не звала сюда и не брала под опеку. Почему я должна ущемлять себя ради твоей сестры?
Лицо Дмитрия побледнело.
— Это мои деньги, — тихо произнёс он и начал есть дальше.
Я села напротив него за стол.
— Дмитрий. Эти средства — общие. Я тоже работаю. Уже четыре года откладываю треть своей зарплаты каждый месяц. Мы ведь собираем на первый взнос за квартиру, помнишь? Мы договаривались не трогать эти накопления.
— Ганна вернёт, — сказал он без взгляда в мою сторону.
— Когда именно? — настаивала я.
Он пожал плечами и снова занялся котлетой.
Ганна в это время сидела в гостиной: листала журнал и спокойно красила ногти так, будто ничего не произошло. Причём лак был мой — тот самый оттенок, который я долго искала по магазинам.
— Ганна, — окликнула я её с порога комнаты, — когда ты собираешься вернуть деньги?
Она подняла взгляд и посмотрела на меня так же холодно и снисходительно, как официантку, которая перепутала заказанный соус.
— Оксаночка… ну какие деньги? Я уже всё потратила. Ты вообще видела цены на плитку сейчас? И потом… это тебя не касается. Это между мной и Дмитрием. Наши семейные вопросы.
— Я тоже часть семьи Дмитрия, — напомнила я ей спокойно.
Она лишь усмехнулась себе под нос и продолжила красить ногти даже не взглянув в мою сторону.