Я выдернула руку и, прихватив сумку, вышла в коридор. Ганна всё так же сидела в гостиной, лениво перелистывая страницы журнала.
— И куда это ты собралась среди ночи? — спросила она без особого интереса.
— Домой, — коротко ответила я.
— В каком смысле? — Ганна даже отложила журнал в сторону.
— К себе домой, — повторила я спокойно.
Когда я уже спускалась по лестнице подъезда с запахом хлорки, набрала мамин номер.
— Мамуль, я еду. Поставь чайник. И достань мою машинку.
— Что-то случилось? — сразу насторожилась мама.
— Нет-нет. Просто решила заняться делом. Давно собиралась шить, заказы скопились, — объяснила я.
На первом этаже воздух был влажным от моросящего дождя. У подъезда тускло светил фонарь с мягким жёлтым светом. Я подняла лицо к каплям и направилась к остановке.
Весь вечер прошёл на удивление спокойно: никто не звонил и не писал. Дмитрий позвонил только на следующий день. Его голос звучал чуждо и холодно — за все шесть лет совместной жизни он ни разу так со мной не разговаривал.
— Оксана, верни деньги. Мне это совсем не нравится, — резко произнёс он.
— Какие деньги, Дима? — усмехнулась я. — Я уже всё потратила. Ты знаешь вообще, сколько стоит хорошая швейная машинка? И вообще это тебя не касается. Это между мной и мамой. Наши семейные вопросы.
Он замолчал. В трубке слышалось его тяжёлое дыхание — он явно сдерживал раздражение.
— Ты не имела права… — наконец выдавил он сквозь зубы.
— Дмитрий, — сказала я тихо и чётко, — мне не нужно разрешение мужа на такие решения. Это ты сам мне когда-то объяснил. Спасибо за урок жизни.
Я отключила звонок одним движением пальца.
В моей сумке лежали сорок две тысячи гривен — деньги предназначались для моего личного счёта в банке: никакого общего доступа и уж тем более никаких конвертов под простынями. Там же был мой паспорт, диплом и ежедневник со списком заказов на пошив одежды — всё то, что пригодилось бы мне при наличии машинки под рукой.