Я стояла у калитки, не решаясь переступить порог.
Дом Ларисы. Теперь он остался без хозяйки.
Прошла неделя с тех пор, как её не стало. Я приехала, чтобы разобрать вещи. Это следовало сделать раньше, но всё откладывала — не хватало сил.
Я толкнула калитку — петли скрипнули, как и в детстве. Этот звук был мне до боли знаком. Лариса всё собиралась смазать их, но так и не дошли руки.
Поднявшись на крыльцо, я достала ключ из кармана. Руки дрожали от напряжения.
— Соберись, — тихо сказала себе.
Дверь поддалась. Внутри пахло по-прежнему: старое дерево, лёгкий аромат трав и немного пыли. Запах Ларисы. Я вдохнула глубже — в носу защипало от нахлынувших воспоминаний.
Я вошла в комнату. Всё было так же, как раньше: кружевные салфетки на комоде, старенький телевизор в углу, часы с кукушкой — давно остановившиеся.
И фотография… Моя фотография в деревянной рамке. Мне там около двадцати пяти лет — улыбаюсь на солнце, прищурившись от яркого света.
Я взяла рамку в руки. Стекло было безупречно чистым — ни пылинки.
— Она протирала её каждый день… — мелькнуло у меня в голове.
Вернув фотографию на место, я почувствовала болезненный спазм внутри.
Мы с Ларисой никогда не были особенно близки.
Она воспитывала меня одна: Владимир ушёл из семьи, когда мне исполнилось три года. Я его совсем не помню. Лариса работала бухгалтером на заводе: уходила рано утром и возвращалась поздно вечером.
Не припомню ни объятий, ни слов любви с её стороны. Она была строгой и требовательной женщиной. Её серые глаза всегда смотрели оценивающе — словно проверяли мои старания.
— Пятёрка? Хорошо… А почему не по всем предметам?
Вот и весь разговор между нами тогда состоялся бы из пары фраз…
Я старалась изо всех сил: училась отлично, поступила в институт в городе и уехала учиться туда с облегчением на душе…
Признаться себе в этом тяжело… Но это правда жизни.
Сначала я звонила ей каждую неделю… Потом раз в две… Потом раз в месяц… Приезжала только на Новый год да на день рождения Ларисы: сидела за столом с её пирогами и отвечала на вопросы о работе…
Она никогда не жаловалась или просила приезжать чаще… Её серые глаза оставались спокойными — будто ей было всё равно…
Может быть… И правда было всё равно? Я верила в это долгие годы…
Я открыла шкаф: платья висели аккуратно по цветам — она всегда любила порядок…
На верхней полке стояли коробки. Я сняла одну — внутри оказались старые квитанции. Решила выбросить их сразу же…
Во второй коробке лежали ёлочные украшения — их решила оставить…
Третья коробка показалась мне ненужной: какие-то тряпки… Хотела уже отложить её подальше… Но вдруг заметила голубой край ткани…
Потянула за него… Это оказался шарф… Голубой вязанный шарф…
Сердце замерло на мгновение…
Этот шарф я связала сама… Мне тогда было шестнадцать лет… Училась вязать и сделала его Ларисе ко дню рождения… Он вышел неровным и с ошибками – я даже стеснялась дарить его…
Лариса тогда посмотрела своими строгими глазами и сказала лишь одно слово:
— Спасибо…
А потом убрала шарф в шкаф… Я подумала тогда – ей он просто не понравился…
Но теперь я видела – он был поношенным… Потёртым временем…
Значит… Она носила его все эти годы… Двадцать девять лет…
Я прижала шарф к лицу – он пах ею…
Слёзы потекли сами собой – остановиться я уже не могла…
Минут двадцать просидела так прямо на полу… Потом собралась с силами – вытерла лицо и продолжила разбирать вещи…
В нижнем ящике комода наткнулась на шкатулку – старая деревянная коробочка с резьбой по крышке… Помнила её ещё с детства…
Лариса никогда не разрешала открывать её:
— Там мои вещи,— говорила она.— Не трогай…