15 сентября 2004 года.
Мне не хватало воздуха.
Слова на бумаге расплывались перед глазами. Я перечитывала письмо снова и снова, проводя пальцем по строкам, написанным рукой Ларисы.
Она меня любила.
Все эти годы. Всё то время, когда я была уверена — ей всё равно. Когда злилась на её холодность. Когда приезжала не по зову сердца, а потому что так надо.
Она любила меня. Просто не могла сказать об этом вслух.
И я тоже молчала. Ни разу за всю жизнь не произнесла этих слов. Считала — зачем? Она ведь всё равно промолчит в ответ.
— Лариса… — прошептала я еле слышно.
Но её уже нет рядом. И сказать ей это теперь невозможно. Никогда больше не смогу.
Я разрыдалась навзрыд — громко, некрасиво, захлёбываясь слезами. Так я, наверное, не плакала с самого детства.
Стук в дверь прозвучал где-то на фоне и дошёл до сознания не сразу.
— Оксана? Ты дома?
Я узнала голос Марички — соседки через пару домов, которая дружила с Ларисой долгие годы.
Я утерла лицо рукавом, поднялась и открыла дверь.
На пороге стояла Маричка с кастрюлей в руках.
— Свет в окне увидела — думаю, зайду загляну. Борщ принесла тебе. Наверное ж ничего ещё не ела?
Не дожидаясь приглашения, она вошла внутрь и окинула взглядом комнату: мои заплаканные глаза и письмо в руке.
— Значит, нашла… — тихо сказала она.
— Вы знали?
— Да… Она мне его читала тогда… лет двадцать назад. Советовалась: отправлять или нет…
Я молчала и ждала продолжения.
— Я ей говорила: отправляй! Чего бояться? А она только головой качала: «Оксана не поймёт… подумает — мать с ума сошла на старости лет… Не поверит».
— Я бы поверила… — прошептала я едва слышно.
— Может быть… А может и нет. Тогда ты другой была: молодая да обиженная. Лариса боялась окончательно тебя потерять…
Маричка поставила кастрюлю на стол и присела рядом на стул. Её взгляд был тёплым и сочувствующим.
— Она очень тебя любила, Оксана… Просто выражать чувства не умела совсем. У них так было принято: терпеть молча да работать без жалоб…
— Теперь понимаю…
— Она каждый день протирала твою фотографию… И разговаривала с ней… Я иногда слышала из прихожей… Сначала думала — телевизор включён… А потом поняла…
Слёзы снова подступили к глазам…
— Последний год ей тяжело приходилось… Болела сильно… Но врачей к себе не подпускала ни под каким предлогом… Говорила: «Не хочу быть обузой для Оксаны… Не хочу, чтобы приезжала из жалости».
— Но я бы приехала! — вырвалось у меня почти криком сквозь слёзы.
— Знаю, милая моя… И она знала тоже… Но гордость у неё была сильнее всего остального… Всю жизнь такой была…
Мы замолчали ненадолго; только тиканье часов нарушало тишину комнаты за окном которой сгущались сумерки…
— Ты поешь борща хоть немного, — сказала Маричка мягко. — Лариса всегда говорила: «Оксана борщ любит». Я по её рецепту готовила…
Этой ночью я осталась ночевать в доме Ларисы…
Улеглась на её кровати под её одеялом… Смотрела в потолок…
На прикроватной тумбочке стояла баночка абрикосового варенья… Она сварила его летом специально для меня…
Я открыла крышку… Взяла ложку… Попробовала…
Сладкое… густое варенье с кусочками солнечных абрикосов…
Я ела его и плакала снова… А потом вдруг перестала плакать…
Потому что наконец поняла главное:
Лариса любила меня так, как умела это делать…
Через это варенье… Через пироги к моим приездам… Через старый шарф, который носила почти тридцать лет подряд… Через фото в рамке, которое каждый день протирала от пыли…
Её любовь была повсюду рядом со мной – просто раньше я этого не замечала или отказывалась видеть это всерьёз…