— Она отравила его, — прохрипела согбенная годами Евдокия. — Злата ведь сама носила брагу управляющему, все видели, всё село знало. Каждый вечер ходила!
Её перебила другая женщина, помоложе:
— Что ты выдумываешь?! Богдан и дня без браги не выдерживал, к нему многие захаживали. Мало ли кого он успел обидеть. Не человек был, а сущий бес.
— А Злату он особенно изводил: каждый вечер к себе звал, из хаты не выпускал. И понятно зачем — девка молодая… Вот и обозлилась она на него, — не унималась Евдокия. — С виду тиха была, а вон как обернулось! В тихой воде черти водятся…
Михаил слушал бабьи пересуды с камнем в груди. Злата… Марьюшка… Его несватаная невеста…
Ещё два месяца назад он всё для себя решил: любит её всей душой и готов взять в жёны. Пусть сирота без приданого — зато ласковая, приветливая и по хозяйству шустрая. Пора идти свататься!
Всё приготовил Михаил: и платок шёлковый припасён был, и серьги серебряные от матушки оставшиеся. Направился на поляну, где девушки водили хороводы, стал поодаль и ждал взгляда Златы. Решил: раз родителей нет у неё — сам при всех поклонится да позовёт под венец.
Но тогда она так и не вышла в круг с другими девками. Стояла у плетня сторонкой, глядела на веселье пустыми глазами… Будто что-то тёмное внутри поселилось и выжгло взгляд дотла.
Михаил подошёл к ней поговорить. А она смотрела сквозь него — будто вовсе не видела его перед собой. Ни слова в ответ не сказала, ни улыбки… Повернулась молча да ушла прочь.
С той весны никто Злату больше ни в церкви не видел, ни на девичьих посиделках её не бывало. Бабы судачили всякое: мол, умом тронулась или сглазили за красоту редкую… Кто разберёт?
Да ведь неспроста она людей избегала да отвечала невпопад… Один Михаил только издали наблюдал да чувствовал нутром: неладное тут что-то.
***
Как только женщины разошлись от колодца по домам, Михаил поспешно направился к избе Богдана. Не из любопытства крестьянского любопытства ради — нет! Надо было самому увидеть всё своими глазами и понять…
Неужели правда управляющего отравили? Как крысу ядом?
У дома уже почти никого не осталось; лишь Роман стоял у косяка да трубку покуривал неспешно. Завидев Михаила, кивнул:
— Заходи-ка, грамотей наш… Может скажешь чего путного.
Михаил переступил порог и вдохнул спертый воздух хаты: пахло кислым перегаром браги да чем-то ещё… чем-то мертвенным…
Он долго стоял неподвижно перед восковым лицом Богдана с острыми чертами лица. За свою жизнь ему доводилось немало тел обмывать да готовить к отпеванию — учился ведь грамоте при приходе и дьячку помогал во всём церковном деле… Но сейчас было иначе.
Это был не просто конец жизни… Это была смерть злая.
Тело пока никто не трогал — ждали плакальщиц: те должны были обмыть покойника перед последним прощанием с землёй…