– Лови! – крикнул он.
Я вцепилась в металлический каркас. Пальцы сразу онемели от холода. Тарас Харченко подоспел и навалился рядом, и мы вдвоём удерживали эту нелепую конструкцию, пока ветер не утих.
Позже мы сидели на крыльце, промокшие до нитки. Он принёс плед и укутал меня. Его рука случайно коснулась моей — и задержалась чуть дольше, чем следовало бы.
Первое правило уже начинало рушиться.
Я стала замечать детали. Как он разговаривает с растениями, будто они его слушают. Как редко улыбается — но когда это случается, у глаз появляются тонкие морщинки. Как машинально трёт запястье со шрамом, когда волнуется.
– Откуда шрам? – спросила я однажды.
Он взглянул на руку так, словно увидел её впервые.
– Проволока. Мне тогда было семнадцать. Отец ушёл, а забор на дальнем участке рухнул. Пришлось чинить самому… Неудачно вышло.
– А мама?
– Болела тогда сильно. Всё делал сам.
Три коротких фразы — а за ними целая история. Подросток, тащивший хозяйство один на себе. Тот, кто не привык просить помощи.
Я поняла причину его предложения о сделке: не из-за хитрости — просто по-другому он не умел. Он привык действовать чётко и без лишних слов, решая всё самостоятельно.
***
В сентябре приехала Мария Литвин — его мама. Невысокая женщина под семьдесят с платком набекрень и добрыми руками в переднике. Она обняла меня так тепло, словно знала меня всю жизнь.
– Наконец-то! – сказала она с улыбкой. – А то я уж думала: этот молчун так и останется один…
Мы сидели на кухне за чаем, а она смотрела на меня пристально — не осуждая, а словно изучая что-то важное внутри.
– Он говорил тебе о той девушке? – вдруг спросила она.
– О какой?
– Оксане Мельник… Два года назад ушла от него. Сказала: «Не хочу гнить в деревне».
Я покачала головой:
– Нет… Не упоминал.
– И не станет говорить… Он такой человек… Но ты… – она улыбнулась мягко, – ты другая… Я это вижу сразу…
Тогда я ещё не поняла её слов…
Но позже всё стало ясно.
Я снова начала рисовать — для себя, не по заказу: утренние поля фермы, старый домик с облупившейся краской… руки Тараса Харченко в земле… Один из рисунков остался лежать на кухонном столе — он нашёл его первым.
– Это я?
– Угу…
Он долго разглядывал лист бумаги. Потом тихо сказал:
– Красиво…
Одно слово — но я почувствовала: он увидел больше рисунка… Он увидел себя моими глазами…
Второе правило тоже пошло трещинами… Мы стали проводить вечера вместе всё чаще: он рассказывал о ферме и земле; я делилась воспоминаниями о своём маленьком городке в Украине, из которого сбежала когда-то… Иногда просто молчали — но это молчание было тёплым и спокойным…
Однажды он уснул прямо на диване рядом со мной… Я укрыла его пледом… И вдруг поймала себя на том, что стою над ним и смотрю: на тёмные волосы; руки с землёй под ногтями; лицо спокойное во сне — такое молодое и мягкое…