— А что с жильем? — с жадным блеском в глазах спросила Маргарита. — Ты ведь обещал уладить этот вопрос. Роману с Марьяной в двушке не развернуться.
— Да оформлю я дачу на тебя фиктивно, не кипишуй. Скажу Оксане, будто продали, чтобы долги покрыть — мол, в аварию попал. Оксана все проглотит, она у меня привычная к лишениям. У нее характер податливый, как пластилин — сгибается куда угодно.
«Привычная к лишениям».
Эта фраза повисла в воздухе, как удушливый дым от горелой резины.
Я опустила взгляд на свои руки. Спокойные, без малейшего дрожания.
Я молчала, когда он забыл встретить меня из роддома. Терпела его «задержки на работе», от которых тянуло дешевым алкоголем. Сносила его вечное недовольство тем, что я приношу мало денег, пока сама тянула быт и детей на себе.
Я была основой. Несущей опорой для этой прогнившей конструкции под названием «семья».
Но опора дала трещину. И сегодня вся эта постройка рухнет.
С балкона доносились влажные звуки поцелуев — мерзкие и липкие.
— Фу… — громко и отчетливо произнесла Марьяна в повисшей тишине.
Она поднялась из-за стола. По щекам струились слезы, смывая тушь, но взгляд был твердым и незнакомым мне — в нем пылала та самая древняя женская ярость, которая вспыхивает только тогда, когда затрагивают самое святое.
Она снова поднялась из-за стола. Слезы продолжали течь по лицу, оставляя черные дорожки от макияжа, но глаза ее были полны решимости и гнева — того самого гнева по материнской линии.
— Мама… — прошептала она и шагнула ко мне.
Я лишь подняла ладонь: не надо слов. Сейчас они были бы лишними и только все испортили бы своей ненужной тяжестью.
На балконе зашевелились — видно было: осенняя прохлада добралась до тонкого платья Маргариты или же их пыл угас вместе с моментом разоблачения.
Ручка двери дернулась разок… потом еще раз.
Ни малейшего движения со стороны замка.
— Эй? — донеслось приглушенное мычание Богдана. — Оксана? Открой! Что-то заклинило!
Он дернул сильнее и навалился плечом на створку. Пластик жалобно заскрипел под натиском тела, но замок держался намертво.
Богдан припал лицом к стеклу так близко, что нос расплющился о поверхность; он заглянул внутрь… И тут перед ним предстала сцена достойная финала античной трагедии.
Пятнадцать гостей сидели за столом в мертвой тишине и смотрели прямо ему в глаза. Никто не ел. Ни одной улыбки на лицах не было видно. Это был взгляд единого присяжного состава: приговор уже вынесен и обжалованию не подлежит.
Пятнадцать человек сидели неподвижно и смотрели сквозь стекло прямо на него: ни один мускул не дрогнул на их лицах; ни один кусок еды не был взят со стола; это был коллективный вердикт без права пересмотра дела.
Роман смотрел на мать с такой смесью боли и брезгливости, что сердце защемило даже у меня. Марьяна не отрывала взгляда от лица отца. А я сидела во главе стола и медленно водила ложкой по давно остывшему чаю с сахаром — глаза мои оставались опущенными вниз весь этот вечер.
Богдан застыл как статуя: его зрачки расширились от ужаса осознания — они слышали всё до последнего слова… Не просто видели сцену за стеклом… они были свидетелями каждого звука этой драмы…
Маргарита выглянула из-за его плеча ничего ещё не понимая… Но увидев лицо своего сына Романа – побледнела моментально: словно кто-то выключил свет внутри неё… Она съежилась вся и медленно начала сползать вдоль стены вниз – пытаясь спрятаться за кадку с фикусом как ребенок во время грозы…
Богдан забарабанил ладонью по стеклу:
— Оксана! Галочка! Это розыгрыш! Мы репетировали сценку к юбилею! Ну правда же! Открой дверь сейчас же!