— От дачи ключи отдашь. Там поживут мои родственники, — произнёс Дмитрий, лениво прокручивая связку на указательном пальце.
Анна остановилась у входа, даже куртку снять не успела. На кухне был включён свет. Дмитрий сидел за столом с таким невозмутимым видом, словно заранее ждал именно этой минуты. Рядом с ним лежали телефон, чашка с кофе и папка с какими-то документами. А в ладони он держал ключи.
Её ключи.
Те самые, которые всегда хранились в верхнем ящике комода.
— Что ты сказал? — тихо переспросила она.
Дмитрий откинулся на спинку стула.
— Только не начинай. Ничего страшного, это ненадолго.
Он говорил буднично и спокойно, будто речь шла о том, чтобы поменять кран в ванной, а не о чужом доме.
Анна медленно прошла на кухню, поставила сумку на табурет и внимательнее посмотрела на мужа. В последние месяцы он всё чаще позволял себе такой тон — короткий, уверенный, без малейшего желания слышать чужую позицию.
Раньше это касалось каких-то бытовых пустяков.
Теперь же дело дошло до её дачи.
— Кто именно собирается там жить? — спросила она ровно.
— Илья с семьёй. Ты же в курсе, у них сейчас сложности.
Анна продолжала молча смотреть на него.
Да, она была в курсе.
Вернее, знала то, как всё это рассказывал Дмитрий.
Его брат Илья в очередной раз поругался с хозяйкой квартиры, которую они снимали. Жена Ильи, Оксана, снова вздыхала, что детям «тяжело в городе». И, как обычно, у них внезапно не оказалось денег: то на переезд, то на ремонт, то на залог, то на мебель, то ещё на какие-то бесконечные нужды.
У родни Дмитрия любое «временно» почему-то всегда растягивалось на долгие годы.
— То есть ты уже всё за меня решил? — уточнила Анна всё тем же спокойным голосом.
— А что тут решать? Дом всё равно пустой стоит.
— Пустой?
— Ну да. Ты же там бываешь от силы раз в месяц.
Анна не спеша расстегнула куртку и аккуратно повесила её на крючок.
Дмитрий продолжил, словно вопрос был окончательно закрыт:
— Илья с Оксаной поживут там до осени. Может, немного дольше. Детям свежий воздух нужен. Да и вообще, им сейчас непросто.
С каждой фразой в его голосе появлялось всё больше уверенности.
Будто он уже сам себя убедил, что имеет полное право распоряжаться этим домом.
Анна подошла ближе к столу.
— Дай ключи.
Дмитрий без всяких сомнений протянул ей связку.
Она спокойно забрала её из его руки.
И только потом спросила:
— С каких это пор ты распоряжаешься моей собственностью?
Дмитрий осёкся.
На мгновение выражение его лица даже изменилось. Будто лишь теперь до него дошло, как всё это прозвучало со стороны.
Но уже через секунду он раздражённо выдохнул.
— Анна, не устраивай сцен. Это же семья.
Она подняла на него глаза.
— Нет. Вот этим прикрываться не надо. Ты прекрасно знаешь, что дача досталась мне от деда ещё до нашей свадьбы.
— И что с того?
— То, что решения по этому дому принимаю я.
Дмитрий усмехнулся.
— Серьёзно? Дом простаивает без дела, а ты жалеешь помочь.
У Анны резко вспыхнули щёки. Она медленно опустила ключи в карман и оперлась бедром о край столешницы.
— Жалею?
— Да. Нормальные люди поддерживают родственников.
— Нормальные люди сначала спрашивают владельца.
Он с раздражением забарабанил пальцами по столешнице.
— Ты сейчас ведёшь себя некрасиво.
— А ты, по-твоему, красиво поступаешь?
Дмитрий отвёл глаза.
Разговор явно разворачивался совсем не так, как он рассчитывал.
Эту дачу Анна любила с самого детства.
Небольшой домик в посёлке под Полтавой остался ей от деда. Старый, но добротный, с просторным участком, яблонями и мастерской, которую дед когда-то построил собственными руками.
После его смерти дом по завещанию перешёл Анне.
Через полгода она вступила в наследство, оформила все документы, а потом вложила туда огромное количество сил, времени и денег. Меняла электрику, утепляла полы, заказывала новые окна. Искала мастеров, контролировала ремонт и вникала в каждую мелочь.
Дмитрий тогда почти не помогал.
Он пару раз приезжал туда на шашлыки с приятелями, важно ходил по участку, словно хозяин, и рассуждал, где хорошо бы поставить баню, а где — беседку.
Но все расходы, организация и ответственность лежали только на Анне.
Именно поэтому сейчас она восприняла происходящее не как семейную просьбу, а как прямое вторжение в то, что принадлежало лично ей.