Оксана всегда бросалась в глаза. Высокая, ладная, с тяжелым пучком русых волос и цепким, оценивающим взглядом, она не плыла по течению, а будто проталкивала себе дорогу сквозь жизнь. К тридцати годам за её спиной остались развалившийся брак, несколько сомнительных историй и восьмилетняя дочь Мария. Девочка сейчас примостилась на табуретке, болтая ногами, и наблюдала, как мать наводит красоту перед потускневшим трюмо.
— Мам, а пирог будет? — спросила Мария, теребя подол клетчатого платья, доставшегося от соседей. Ткань кололась и висела мешком, но выбирать не приходилось.
Оксана, не поворачивая головы, затянулась сигаретой и выпустила дым в приоткрытую форточку, где настырно кружила поздняя осенняя муха.
— Будет, будет, — хрипловато отозвалась она, голос ещё не отошёл после вчерашнего. — Ты это… сходи пока во двор. Ко мне человек зайдёт, разговор серьёзный.
— Николай? С автобазы? — насторожилась Мария. Николай ей не нравился: от него тянуло соляркой, и стоило матери выйти, как он норовил ущипнуть девочку за щёку.
— Не твоё дело, — резко оборвала Оксана, смахивая крошки со стола в ладонь. — Сказано — иди гуляй. Во дворе ребят полно, найдёшь чем заняться.
— Холодно же, — Марии совсем не хотелось выходить. Куда приятнее было остаться в тепле и смотреть, как мама накрывает на стол. Такие дни случались редко и казались почти праздником.
— Не растаешь. Иди, кому говорю! — повысила голос женщина.
Мария тяжело вздохнула, слезла с табуретки, натянула драповое пальто и вышла в длинный коридор общежития, пропахший кошками и щами.
Она шаталась по двору, пиная ржавые банки, пока не стемнело и не вспыхнули редкие фонари. Домой вернулась продрогшей и голодной. В коридоре стояла тишина, зато из комнаты доносились приглушённые голоса — матери и ещё кого-то, незнакомого. Мария прижалась ухом к холодной двери. Речь шла о ней.
— …оформляй отказ, Оксана. Чего тянуть? Я дело предлагаю, — уговаривал мужской голос. — В интернат примут без лишних вопросов, а ты сможешь жизнь устроить. С Николаем всё уладим, он мужик надёжный, но с прицепом ты ему ни к чему.
— Да как же так… Дочка ведь, — всхлипывала мать, и у Марии внутри всё оборвалось. Мама плачет? Из-за неё?
— Дочка — это понятно, — не сдавался голос. — Только взгляни на себя. Какая из тебя мать? А там ребёнку и питание, и учёба, порядок. И тебе легче станет. Знаешь, сколько сейчас государство платит тем, кто отказ оформляет?
— Ой, Михаил… — запричитала Оксана, но прежней твёрдости в её тоне уже не слышалось.
— Завтра занесу бумаги, подпишешь — и всё решено.
Дверь вдруг распахнулась. На пороге стояла Мария. Лицо бледное, глаза сухие, только застывшая обида. За столом, покрытым старой клеёнкой, сидела раскрасневшаяся мать, а напротив — незнакомый мужчина в плаще с портфелем.
— Ты чего под дверью торчишь?! — сорвалась Оксана, вымещая на дочери злость и стыд. — Подслушиваешь? Я тебе покажу!
— Не надо, мама, — тихо произнесла Мария. — Я всё слышала. Отдавай меня в интернат.
Оксана захлебнулась воздухом — такого она не ожидала. Даже мужчина в плаще неловко задвигался, застёгивая портфель.
— Ну и ладно, — выдохнула мать, и её лицо вдруг странно разгладилось, будто с плеч сняли тяжёлую ношу. — Сама захотела. В субботу пойдём.
Ту субботу Мария запомнила навсегда. День выдался солнечный, но колючий, с пронизывающим ветром. Мать крепко держала её за руку, сжимая пальцы так, словно боялась, что девочка вырвется. Но Мария не пыталась убежать. Она шагала молча, глядя под ноги и отсчитывая шаги.
— Постой здесь, — велела Оксана у высокого крыльца с облупившейся краской. — Я договорюсь и вернусь.
Мария осталась на ступеньках и смотрела, как мать скрывается за тяжёлой дверью. Ожидание тянулось долго. Сквозь стекло мелькали тени, доносились обрывки фраз и чей-то смех. Наконец дверь открылась, и мать вышла вместе с женщиной в очках и белом халате поверх платья.
— Проходи, Мария, — сказала та, глядя поверх стёкол.
Девочку провели в кабинет, где за столом сидела ещё одна женщина — полная, с едва заметными усиками.
— Итак, Оксана, — начала она, просматривая бумаги. — Заявление вы написали. Родительских прав лишать не станем, оформим как временное помещение по вашему обращению. Процедура небыстрая, но мы пойдём навстречу. Работать где собираетесь?
— На завод устроилась, — солгала мать, уставившись в угол.
— А жить?
— Пока в общежитии.
— Хорошо. Ребёнок будет числиться как оставленный матерью в трудной жизненной ситуации. Заберёте, когда сможете встать на ноги.
— Конечно, заберу, — часто закивала Оксана. На глазах у неё выступили слёзы — на этот раз от облегчения.
Перед уходом она говорила без остановки: убеждала, что так будет лучше, обещала навещать, уверяла, что всё ненадолго. Мария слушала и понимала — мать лжёт. И себе, и ей.
Сначала Оксана и правда появлялась. Раз в месяц, иногда реже. Приносила дешёвое печенье, яблоки, которые Мария терпеть не могла, и помятую одежду от сердобольных соседок. Смотрела виновато, тянулась погладить по голове, но девочка отстранялась. А когда мать уходила, Марии становилось невыносимо. Она забивалась в угол спальни, впивалась зубами в подушку, чтобы не слышали другие девчонки, и тряслась в беззвучных рыданиях, пока живот не сводило судорогой. Воспитательницы поначалу суетились, приносили воду, потом перестали обращать внимание. Подумаешь, истерика.
— Твоя приходила? — спрашивала соседка по койке, бойкая конопатая Таня.
— Приходила, — сквозь зубы отвечала Мария.