Старший, Сергей, глядел на Марию исподлобья, словно настороженный волчонок, а младший, Антон, всхлипывая, тянул палец в рот и плакал навзрыд.
— Забирайте быстрее, пока я не передумала, — проворчала мать, сунув в руки Марии пакет с поношенной одеждой. — Тут их вещи. Документы на столе. Дальше сами разбирайтесь.
— Ты даже попрощаться не хочешь? — спросил Тарас, не отводя от неё взгляда.
— Зачем? — резко бросила Оксана. — Чтобы они концерт устроили? Я им больше не мать. Теперь вы — родители. Всё, уходите.
Услышав это, Сергей вздрогнул и рванулся к матери, но Мария успела присесть перед ним и раскрыть объятия. Мальчик остановился, настороженно вглядываясь в её лицо.
— Поехали, Серёжа, — мягко проговорила Мария. — Домой поедем. У нас есть дом. И папа Тарас. Он хороший.
— А мамка? — тонко спросил Сергей, косясь на женщину, что их родила и теперь демонстративно отвернулась к окну, закуривая.
— У мамки сейчас дела, — с трудом произнесла Мария. — Она потом приедет. А пока я буду рядом. Хорошо?
В стареньком «Москвиче» Тараса дети почти сразу уснули на заднем сиденье, тесно прижавшись друг к другу. Дорога убаюкала. Мария сидела впереди и смотрела, как за стеклом тянутся однотипные серые дома. Тарас молча вёл машину, крепко сжимая руль.
— Тарас, — тихо обратилась она. — А чем мы их кормить будем? У нас ведь даже молока нет.
— Купим, — коротко ответил он. — Завтра сходим на рынок. Не переживай, справимся.
Первые месяцы дались тяжело. Сергей оказался раздражительным, вспыльчивым, часто задирал младшего. Антон почти не говорил — только мычал, боялся темноты и по ночам мочился в постель. Мария недосыпала: стирала простыни, уговаривала, мирила братьев, читала им сказки, которых сама в детстве не слышала. Тарас работал в две смены, хватался за любую подработку. Денег хронически не хватало, но они выкручивались. Соседи поглядывали косо, перешёптывались: «Приёмных взяли, чудаки».
Спустя полгода после того, как дети появились в их доме, Мария зашла в женскую консультацию — просто провериться. Заодно решила уточнить насчёт бесплодия, которое давно себе придумала. Врач осмотрела её, направила на анализы, а затем, вызвав в кабинет, сказала:
— Милочка, у вас всё в порядке. Вы совершенно здоровы: и возраст хороший, и овуляция есть. Возможно, просто время не пришло или вы слишком нервничаете. Расслабьтесь — и всё будет.
Мария вышла на улицу, присела на скамейку и расплакалась. Прохожие оглядывались, а она сидела, не в силах сдержаться, размазывая слёзы по щекам вместе с первыми каплями весеннего дождя. Здорова… Значит, может родить. Но эти двое уже с ними, уже зовут её «мама Мария» и Тараса — «папа Тарас».
Вечером, дождавшись, когда дети уснут, она всё рассказала мужу. Он подошёл, обнял её сзади и крепко прижал к себе.
— Значит, так Бог распорядился, — прошептал он ей в волосы. — Эти двое — тоже наши. Так суждено.
Родная мать объявилась ещё раз — через пару лет. Прислала письмо из Черноморска, неровным почерком на вырванном тетрадном листе: «Мария, я тут с одним сошлась, мужик нормальный, выпивает только по праздникам. Ты там моих пацанов не обижай». Мария прочла, усмехнулась и убрала письмо под стопку простыней в шкаф. Тарасу показывать не стала. Дети уже давно не спрашивали о той, другой матери. Для них существовала одна — мама Мария. А женщина из Черноморска превратилась в блеклую тень, далёкое и почти стёршееся воспоминание.
Минуло ещё десять лет. Мария и Тарас получили трёхкомнатную квартиру в новом районе. Сергей вытянулся в долговязого юношу. Антон ходил в школу, приносил двойки и жил футболом. В их комнате висела большая фотография: вся семья вместе — Мария, Тарас, Сергей с кубком за карате и Антон, который скорчил смешную рожицу в объектив.
В воскресное утро Мария, как всегда, пекла блины. Тарас возился с проводкой в коридоре. Антон гонял мяч по квартире, то и дело врезаясь в стены. Сергей спал на диване, укрывшись пледом с головой.
— Тарас, неси мёд! — крикнула Мария с кухни. — И скажи этому сорванцу, чтобы мячом в доме не размахивал!
Раздался настойчивый, протяжный звонок в дверь.
— Антон, открой!
Антон, сопя, подошёл к двери, отодвинул задвижку и приоткрыл. На пороге стояла незнакомая пожилая женщина в выцветшем платке, с авоськой в руках.
— Вам кого? — настороженно спросил он, разглядывая гостью.
— Мне… Марию, — дрогнувшим голосом произнесла старуха. — Марию мою… Дочку мою.
Из кухни вышла Мария, вытирая руки о фартук. Увидела женщину — и застыла. Антон переводил взгляд с одной на другую.
— Мам, это кто? — спросил он.
Мария медленно приблизилась. Всмотрелась в морщинистое, осунувшееся лицо, в выцветшие глаза, когда-то смотревшие на неё с холодным безразличием. Это была она. Мать. Постаревшая, сломленная, жалкая.
— Здравствуй, дочка, — повторила старуха. — Я… проездом. Дай воды напиться с дороги.
Антон, ничего не понимая, но чувствуя напряжение, нахмурился.
— Мам, выгнать её? — деловито поинтересовался он, как привык разбираться с дворовыми задиристыми ребятами.
Мария смотрела на мать. Боль давно растворилась — её вытеснили заботы, быт и то счастье, которое она выстроила сама, без неё.
— Пусти, сынок, — тихо сказала Мария. И, обращаясь к гостье, добавила: — Заходи. Чаю попьёшь.
Она провела мать на кухню, усадила на табурет, налила горячего чаю и поставила перед ней тарелку с блинами. Оксана жадно набросилась на еду, прихлёбывая из блюдца, обжигаясь и роняя крошки на выцветшую кофту.
— Хорошо у тебя, — пробормотала она с полным ртом. — Дом — полная чаша. Муж вон делом занят. Пацаны какие выросли… Сергей где?
— Спит ещё, — коротко ответила Мария, стоя у плиты и глядя в окно.
— Не узнают меня, наверное? — горько усмехнулась мать. — И правильно. Я не за этим пришла. Я пришла… повидать тебя.