— Юлия Андреевна, я верно набрала ваш номер?
Женский голос показался ей чужим. На первом слове в нём проскользнула едва заметная дрожь, но дальше он звучал уже ровно и жёстко.
— Да, это я, — ответила Юлия, нахмурившись. — А кто говорит?
— Откройте фотографии, которые я вам сейчас прислала. После этого продолжим разговор.
Связь оборвалась прежде, чем Юлия успела задать ещё хоть один вопрос.
Она осталась стоять посреди кухни, сжимая телефон в ладони. За окном моросил мелкий дождь; вода стекала по стеклу кривыми тонкими линиями, будто кто-то невидимый чертил их кончиком пальца. На плите уже остывал кофе, сваренный минут десять назад. Юлия так и не сделала ни глотка. Горький, густой аромат смешивался с запахом жареной картошки — простого ужина на одного человека, потому что Андрей, как он сам сказал, снова уехал в командировку.
Она провела пальцем по экрану и открыла сообщение.
На первом снимке Андрей находился на кухне. Не на их кухне — это Юлия поняла сразу. Бежевые занавески с мелкими цветами, старенький холодильник, весь в магнитах, чужая столешница, чужой свет. Андрей держал на руках маленькую девочку лет трёх, светленькую, в жёлтом комбинезоне, и смеялся. Так открыто, легко и по-настоящему, как Юлия, кажется, не видела уже много лет.
На втором фото рядом с ним стояла женщина. Молодая, в простом домашнем платье, с лицом уставшим, но каким-то удивительно спокойным. Она смотрела не в объектив, а на Андрея. И в этом взгляде было не удивление, не неловкость, а привычное тепло — так смотрят на человека, который каждый вечер возвращается домой.
Третья фотография оказалась самой безмолвной и самой страшной. На прикроватной тумбочке лежали часы Андрея — отцовские, с потёртым кожаным ремешком. Он носил их пятнадцать лет и почти никогда не снимал. Рядом с ними лежала детская пижама.
Юлия перевернула телефон экраном вниз и положила на стол.
Руки у неё не дрожали. Это странное спокойствие удивило её почти сильнее самих снимков. Внутри что-то рушилось, проваливалось, трескалось, но снаружи тело оставалось послушным и неподвижным.
Она подошла к плите и выключила конфорку, хотя картошка ещё не успела прожариться. Потом вернулась к столу, взяла телефон и набрала номер, с которого пришли фотографии.
Один гудок. Второй. Третий.
— Алло.
— Это вы мне звонили, — сказала Юлия. — Из-за Андрея.
— Да. Меня зовут Мария.
После этих слов между ними повисла пауза. Долгая, тяжёлая, неудобная. Но ни Юлия, ни Мария не попытались заполнить её случайными фразами.
— Я его вторая жена, — наконец произнесла Мария. — Не официально, конечно. В документах этого нет. Но для меня и для нашей дочери он уже четыре года муж и отец.
— Дочери, — медленно повторила Юлия, словно это слово было чужим и острым.
— Её зовут Полина. Ей три года.
Юлия почувствовала, как внутри всё сжалось до болезненного узла, а потом вдруг стало пусто. Будто из неё вынули какую-то важную деталь, на которой держалась вся привычная жизнь, и теперь эта жизнь ещё стоит, но только потому, что не успела рухнуть окончательно.
— Почему вы решили сказать мне об этом именно сейчас? — спросила она.
Мария выдохнула. В этом выдохе было столько усталости, что Юлия на короткое мгновение почти ощутила к ней жалость.
— Потому что я больше не могу быть невидимой, Юлия Андреевна. Четыре года я живу так, словно меня не существует. Андрей приезжает к нам, как гость. У него две жизни. В каждой он берёт то, что ему нужно. А нам с вами достаётся только то, что остаётся после него.
— Он сейчас у вас?
— Да.
Юлия закрыла глаза.
— Продиктуйте адрес.
До соседнего города обычно ехали чуть больше часа, если на выезде не собиралась пробка. Юлия знала эту дорогу почти наизусть. Раньше она сама отвозила Андрея на вокзал, когда его машина ломалась или была в ремонте, а потом встречала обратно. Ей были знакомы все повороты, все заправки, все рекламные щиты вдоль трассы.
Теперь, сидя за рулём, она смотрела на эти щиты так, будто видела впервые. На одном обещали натяжные потолки за пару дней. Другой, выцветший и размокший от дождей, звал на мебельную распродажу, которая, судя по датам, закончилась ещё прошлой весной.
Юлия не плакала. И это тоже казалось ей странным.
Она ожидала бы от себя ярости, крика, жара в груди — того самого, что мог бы подняться в ней двадцать лет назад, если бы кто-то тогда рассказал, чем всё обернётся. Но сейчас внутри было иначе. Холодно, ясно и почти спокойно. Она словно смотрела на собственную судьбу через толстое мутное стекло.
В памяти всплыла их свадьба. Небольшое кафе на окраине, тесный зал, несколько близких людей. Официантка тогда перепутала заказ и вынесла совсем другой торт, и гости весь вечер смеялись, а Андрей говорил, что это хороший знак: жизнь всё равно будет подбрасывать сюрпризы.
Она вспомнила первые годы после свадьбы. Тогда Андрей ещё не пропадал в поездках так часто. Они вместе красили стены в квартире, ругались из-за оттенка кухни, спорили до хрипоты, а потом мирились прямо на полу среди банок с краской и газет.
Вспомнила и тот вечер, когда он принёс ей три тюльпана, мокрые от снега. Видимо, купил у последнего продавца на рынке, потому что цветов больше нигде не осталось. Он тогда смущался, переминался с ноги на ногу и говорил, что хотел найти что-нибудь красивее, просто не успел.
Юлия не могла понять, когда именно их общая жизнь начала раздваиваться. Может быть, четыре года назад. А может, значительно раньше. Возможно, эта двойственность всегда жила в Андрее, просто она предпочитала не замечать её. Привыкла к его отъездам, к пустой квартире, к вечерним звонкам ровно в девять. Привыкла слышать одни и те же фразы: всё нормально, скучаю, скоро вернусь.
Навигатор велел повернуть. Юлия включила поворотник, съехала с трассы и поехала по незнакомым улицам незнакомого города. Где-то здесь, если верить присланному адресу, у её мужа существовала другая жизнь — с кухней, ребёнком, домашними занавесками и женщиной, которая тоже ждала его по вечерам.
Дом оказался ничем не примечательной пятиэтажкой из тех, что строили в начале двухтысячных: пластиковые окна, облупившийся подъездный козырёк, балконы, заставленные коробками, велосипедами и старой мебелью. Юлия припарковалась у подъезда и посидела в машине меньше минуты. Ей нужно было собраться, хотя сил, как ни странно, хватало.
Дверь открыла женщина с фотографии.
Вживую Мария показалась ниже, чем Юлия представляла по голосу. Под глазами у неё залегли тёмные круги, волосы были стянуты на затылке в простой хвост. Никакой показной уверенности, никакого вызова. Только усталость и напряжение человека, который слишком долго решался на этот шаг.
— Заходите, — тихо сказала она.
В квартире пахло детским мылом и чем-то тёплым, домашним — тем особенным запахом, который бывает в жилье, где растёт маленький ребёнок. В прихожей стояла розовая коляска. На вешалке висела крошечная яркая курточка, слишком малая для взрослого и слишком заметная, чтобы не броситься в глаза.
Юлия прошла в комнату и остановилась.
Диван она узнала не сразу. Вернее, сначала ей показалось знакомым не само место, а ткань, которой он был обит.