— По бумагам ты кто такая? Никто. Жильё покупал мой сын, а не ты.
Тамара Николаевна застыла в коридоре, даже пальто не расстегнула. На пальцах поблёскивали кольца — три простых золотых и одно с камнем. Она нервно постукивала ими по своей кожаной сумке. Так бывало всегда: либо она злилась, либо пыталась напомнить всем, кто здесь главный.
Я крепче прижала к себе Матвея. Тогда ему исполнилось всего четыре. Кристина пряталась у меня за спиной и сжимала край моей кофты маленькими пальцами.
— Тамара Николаевна, это жильё наше. Общее. Мы с Дмитрием брали его вместе.
— Вместе? — она коротко усмехнулась. — Ты в детском саду работаешь. Двадцать восемь тысяч в месяц. Что ты вообще могла «вместе» купить?
Так она смотрела на меня все одиннадцать лет. С того самого дня, как я вышла за Дмитрия. Он действительно хорошо зарабатывал, был прорабом на стройке, и его мать считала этот успех исключительно своей заслугой. Это она, по её мнению, вырастила такого сына. А я будто просто удачно зацепилась за чужую жизнь.
Со временем я научилась это выдерживать. За одиннадцать лет человек привыкает даже к унижению, если оно повторяется постоянно. Привыкает к тому, что за семейным столом тарелку тебе ставят последней. К фразе «Дмитрий, ну зачем ты вообще на ней женился?», произнесённой при тебе так, словно тебя в комнате нет. К тому, что свекровь за девять лет ни разу — вообще ни одного раза — не осталась с Кристиной даже на час.
Я молчала. Терпела ради мужа. Дмитрий просил не обращать внимания, говорил: «Мама такая, ты же знаешь. Не принимай близко. Главное — это мы с тобой». И я ему верила. Потому что мы и правда были семьёй: он, я и наши дети.
Пыталась я и разговаривать с ней. Трижды. Первый раз — на втором году брака. Сказала спокойно: мол, Тамара Николаевна, давайте хотя бы за одним столом вести себя по-человечески. Она посмотрела на меня без всякого выражения и ответила: «А я с тобой нормально сижу. Тебе что не нравится?» Потом сразу повернулась к Дмитрию: «Дмитрий, поставь чайник». Будто я только что исчезла.
Вторая попытка случилась после рождения Кристины. Я набрала её прямо из роддома, пригласила приехать посмотреть на внучку. Она приехала. Ровно на сорок минут. Подержала малышку на руках, сказала: «Нос Дмитрия», — и уехала. Больше я её не звала.
Третий раз был три года назад, когда заболел Матвей. Температура почти сорок, я двое суток не сомкнула глаз. Позвонила свекрови и попросила: «Тамара Николаевна, вы не сможете забрать Кристину из школы? Я от Матвея отойти не могу». В ответ услышала: «У меня давление. Найди кого-нибудь другого». И она просто отключилась. Тогда я позвонила соседке Ирине. Та прибежала через пятнадцать минут.
После этого я перестала надеяться. Дмитрий чувствовал себя виноватым, я это видела. Но мать для него была глухой стеной, через которую он так и не научился проходить. А я привыкла обходить такие стены стороной. Мне хватало его и детей.
А потом, в марте прошлого года, всё оборвалось. Машину Дмитрия на гололёде вынесло на встречную полосу. «Скорая» забрала его живым, но домой он уже не вернулся. Три дня я просидела в больничном коридоре, почти не понимая, день сейчас или ночь. На четвёртый из палаты вышел врач, и ещё до его слов я всё прочитала по лицу.
Я осталась одна. С двумя детьми. Кристине было восемь, Матвею — четыре.
Тамара Николаевна пришла через две недели. Не поддержать. Не обнять внуков. Она пришла с готовым решением.
— Квартиру придётся продавать, — объявила она у меня на кухне. Чайник уже начинал шуметь, но ждать она не стала: открыла кран и налила себе воды в стакан. — Деньги делим пополам. Тебе на комнату где-нибудь подальше от центра хватит.
Я стояла возле плиты и будто окаменела. В руках было кухонное полотенце, сухое насквозь, но я всё равно машинально тёрла им ладони.
— Тамара Николаевна, квартира оформлена на нас с Дмитрием. Я тоже созаёмщик. И у детей здесь есть доли.
— Какие ещё доли? — она отмахнулась так, словно я сказала глупость. Кольца ударили о край стола. — Платил за всё Дмитрий. Ты туда ни копейки не вложила.
Я могла начать объяснять. Могла напомнить, что ипотечный договор мы подписывали вдвоём. Что мои деньги тоже каждый месяц уходили в платежи — пусть меньше, чем его, но уходили. Что государственная выплата в размере шестисот тридцати девяти тысяч была направлена на погашение долга. Что детские доли официально оформлены у нотариуса.
Но я не стала ничего говорить. Бесполезно. Тамара Николаевна не слушала меня никогда.
Через три дня позвонила Виктория, сестра Дмитрия. Разговаривала она подчеркнуто вежливо, но смысл её слов ничем не отличался от слов матери.
— Ольга, ты же сама понимаешь, мама имеет право. Квартиру покупал Дмитрий. Мама тоже наследница. Не надо доводить до скандала, лучше договоритесь нормально.
— Нормально — это как? Чтобы я с детьми оказалась на улице?
— Ну зачем ты сразу так. Никто тебя не выгоняет. Просто нужно поделить по справедливости.
Справедливость. За восемь лет ипотеки в банк ушло два миллиона семьсот тысяч. Каждый месяц — двадцать восемь тысяч. Девяносто шесть платежей. Я помнила их все, потому что постоянно считала семейный бюджет в приложении на телефоне: еда, школа и садик, подгузники для Матвея, коммунальные счета и обязательный платёж по ипотеке. Дмитрий приносил домой больше, это правда. Но и моя зарплата целиком уходила в общий котёл. Без этих денег мы бы просто не выдержали.
Только для Тамары Николаевны всё это не имело никакого значения.