Сумка с глухим стуком отлетела в угол, ударившись о плинтус. Звук был такой, будто внутри лежали булыжники, а не пустые пластиковые контейнеры.
Михайло стоял посреди узкой прихожей, нависая над тумбочкой, словно перекошенный столб линии электропередач. В тесном коридоре, заваленном нашей поношенной обувью и куртками с запахом дешёвого табака, он казался исполином.
— Ты опять банку не отмыла? Оксана, ну сколько можно мне краснеть перед мужиками?
Я молчала, прижавшись плечом к косяку двери. В кармане халата я сжимала влажную салфетку — она уже превратилась в твёрдый комок. Его лицо, всегда немного одутловатое, теперь налилось густой венозной кровью. На лбу выступили капли пота — как будто он действительно только что вернулся из горячего цеха.
— Я спрашиваю: почему крышка жирная? — голос его стал ниже и противнее — тот самый вибрирующий басок, от которого начинала дрожать посуда в серванте. — Я вкалываю на жаре по двенадцать часов! Гарью дышу! А домой прихожу — и даже поесть нормально не могу! Потому что тебе трудно губкой провести разок!
Он бросил крышку на пол. Та закрутилась волчком и зазвенела о ламинат неприятным дребезгом.
Я смотрела на этот вращающийся кусок пластика и точно знала: он врёт.
Это знание лежало во мне тяжёлым холодным камнем и мешало вдохнуть полной грудью. Оно появилось вчера днём — когда я вдруг решила сделать ему сюрприз ко Дню металлурга. Двадцать лет вместе… Мне захотелось встретить его после работы — как раньше.
Я купила его любимую колбасу, вызвала такси и отправилась на окраину промышленной зоны.
Охранник у ворот — старик с пожелтевшими усами — долго не мог понять, кого именно я ищу. А когда я назвала номер цеха, он хрипло рассмеялся:
«Доченька… Какой второй литейный? Какой Михайло? Тут с девяносто восьмого только крысы бегают да кирпичи осыпаются. Всё давно закрыто. Сдали под металлолом ещё лет десять назад. Стены скоро снесут… Кто ж тебе сказал-то, что завод работает?»
Я стояла у проржавевших ворот среди бурьяна и смотрела сквозь них на пустые глазницы окон корпуса. Там не было ни станков, ни рабочих смен… Только ветер гулял по голым стенам.
А Михайло каждый вечер надевал спецовку и уходил «на смену» два через два…
— Чего застыла? — голос мужа выдернул меня из воспоминаний. — Оксана! Ты слышишь или опять витаете где-то?
Он подошёл ближе. От него пахло не мазутом… а затхлым потом вперемешку с дешёвыми сигаретами и ароматизатором для машины в виде ёлочки. Этот когда-то родной запах теперь вызывал отвращение.
— Слышу тебя, Михайло… Прости… Просто голова болит…