— Голова у неё болит… — он усмехнулся, театрально закатив глаза. — А у меня сегодня ночная смена, самая тяжёлая. План горит, мастер беснуется, грозится премии лишить. А ты тут со своей головой…
Он принялся перекладывать вещи в сумке — резко, нервно. Всегда собирался так, будто совершал подвиг ради всего человечества.
— Кстати… — не оборачиваясь, продолжал копаться в карманах. — Мне срочно нужны деньги.
Я напряглась, почувствовав, как холод пробежал по ступням.
— Зачем? До зарплаты ещё неделя, Михайло.
— Потому что! — он резко выпрямился. — Станок заглох. ЧПУ слетело, шпиндель заклинило, подшипник развалился. Я просмотрел вибрацию — моя вина. Мастер сказал: или скидываемся всей бригадой на запчасти и вызываем наладчика «в обход», или он пишет докладную.
Он сделал паузу, давая мне прочувствовать весь масштаб бедствия.
— Если напишет — уволят с волчьим билетом и ещё штраф такой впаяют, что квартиру придётся продать. Ты этого хочешь?
Он лгал вдохновенно и уверенно сыпал техническими терминами, чтобы окончательно сбить с толку «наивную дурочку». Врал легко и привычно.
— Сколько? — мой голос прозвучал хрипло.
— Пятнадцать тысяч гривен. И это я ещё легко отделался.
— Михайло… Это же на отпуск… Мы полгода копили. Мы же хотели в сентябре на море…
— Какое море?! — он всплеснул руками так резко, что чуть не опрокинул вешалку. — Оксана! Ты вообще понимаешь? Нас кормить будет нечем, если меня сейчас вышвырнут! Какое море?! Я семью спасаю! Стаж берегу! А ты за бумажки трясёшься?
Он шагнул ближе и навис надо мной всей своей массой. В его взгляде не было ни капли раскаяния — только требовательность и привычное осуждение: я герой, а ты думаешь только о себе.
Я смотрела на него и видела вчерашние развалины цеха. Видела берёзу на крыше того самого здания, где якобы «горел план».
Какой станок? Какой шпиндель?
Но я промолчала. Двадцать лет я сглаживала острые углы. Это стало рефлексом глубже инстинкта самосохранения. Я боялась скандала больше правды; боялась сказать вслух то единственное слово правды и быть погребённой под обломками рухнувшего мира.
Молча пошла в спальню. Открыла шкатулку с надписью «Отпуск». Отсчитала пятнадцать тысяч гривен.
Руки действовали чётко и без дрожи; всё происходило автоматически, пока разум метался в панике.
Когда я вернулась в коридор, Михайло уже натягивал свою «рабочую» куртку — старую синюю робу с потёртой нашивкой давно закрытого завода.
Я протянула ему деньги.
Он выхватил их стремительно и жадно; даже не пересчитал — сразу сунул в нагрудный карман так быстро, словно боялся передумать или дать мне шанс опомниться.
— Вот молодец… — буркнул он недовольно. — Так бы сразу… А то устроила допросы тут… Надо понимать ситуацию!
Он начал застёгивать куртку.
Вжик…
Звук липучки на манжете разрезал тишину узкого коридора как выстрел: сухо, резко и болезненно точно по нервам…