– Анатолий умер, когда Богдану было двенадцать. Цирроз. Мы остались вдвоём. Переехали сюда, в посёлок, к моей матери. Думала – всё, позади. Начнётся новая жизнь.
Она усмехнулась – с горечью, без тени улыбки.
– А радио осталось. И у меня, и у него. Без него не могли. До сих пор не можем.
Я перевела взгляд на приёмник на подоконнике. Старенький, покрытый пылью, с облупившейся краской. Бубнил что-то про рассаду помидоров.
– Галина…
– Богдан до сих пор говорит так – тихо-тихо, почти шёпотом. Потому что в детстве старался говорить так, чтобы Анатолий не услышал. Чтобы не привлекать внимания. И во сне хмурится – тоже оттуда пошло. Он и тогда мрачнел по ночам… Ждал каждую ночь: вот-вот тишина прервётся. Хлопнет дверь. Всё начнётся.
У меня защипало глаза.
– Почему он мне ничего не рассказал?
– А что тут рассказывать? – Галина пожала плечами устало и как-то обыденно. – Стыдно это всё вспоминать… Больно слишком… Да и зачем тебе? Наверное, думал: зачем ворошить прошлое? Живём же как-то.
Да… Живём…
Столько лет рядом – а я не знала.
– Я думала – он просто привык к радио, – произнесла я тихо. – Привычка и всё… Злилась даже иногда…
– Я знаю, Вера.
Конечно знала… Мать ведь всегда чувствует.
– Радио – это не просто привычка, – сказала Галина и посмотрела на меня пристально; в её глазах блеснуло что-то влажное и светлое одновременно. – Это голоса… Это значит: мир ещё есть… Ты не один в темноте… Кто-то где-то живёт, говорит… дышит… Значит — всё ещё хорошо…
Я вспомнила ту ночь: как выключила приёмник… Как наступила тишина… Как он проснулся…
Как плакал…
– Он проснулся в полной тишине, – прошептала я. – И заплакал… Без звука… Просто слёзы текли по щекам…
Галина кивнула:
– Он и маленьким так плакал — молча… Чтобы Анатолий не услышал… Чтобы хуже не стало…
Я зажмурилась крепко-крепко — перед глазами возник образ мальчика в темноте: лежит неподвижно… боится даже дышать громко… ждёт…
Ждёт хлопка двери… шагов… начала…
И единственное спасение — чужие голоса из радио: далёкие… но живые… Значит — мир есть… Значит — он не один…
– Галина… – Я открыла глаза медленно. – Почему вы раньше мне ничего не сказали?
– Не спрашивала ты, Вера… Да и Богдан просил — молчи мол — пусть она не знает… Ему стыдно было…
Стыдно? За что? Что был ребёнком? Что боялся? Что до сих пор несёт этот страх внутри?
Я этого понять тогда ещё не могла.
– Теперь знаешь, – сказала Галина спокойно.– Что будешь делать?
Я промолчала.
Что теперь делать с этим знанием?
За окном Богдан закрыл капот машины и вытер руки тряпкой от масла. Обычный мужчина сорока двух лет: муж, водитель-дальнобойщик, сосед…
И тот самый мальчик внутри себя — который до сих пор боится тишины…
– Ничего особенного, – ответила я наконец.– Просто больше никогда не буду выключать радио…
Галина кивнула одобрительно — будто именно этого ответа ждала:
– Верно говоришь, Вера… Верно…
***
Вечером мы уехали домой.
Попрощались тепло; обнялись крепко; Галина положила нам банку малинового варенья в машину — прошлогоднего ещё: «На случай простуды», сказала она с улыбкой.
Всю дорогу домой мы молчали оба: ни одного слова между нами; только радио негромко играло ту же станцию с ретро-песнями вроде «Ты у меня одна» да прочее старое доброе звучание…
Я смотрела вперёд сквозь лобовое стекло и думала о многом:
О детстве как о ране незаживающей…
О том как пугает тишина сильнее любого шума…
О голосах из радиоприёмника — далёких но настоящих; спасительных потому что живых…
Десять лет я злилась на эту его привычку: раздражалась; считала глупостью; терпела через силу; сердилась снова и снова…
А он всё это время просто боялся засыпать без звука рядом…
Потому что для него тишина значила одно: сейчас будет больно… Сейчас откроется дверь… Сейчас начнётся то самое…
Прошло тридцать пять лет с тех событий; отчим умер давно уже; многое изменилось вокруг них обоих —
Но страх остался прежним.
Радио продолжало бормотать себе под нос какие-то новости или советы для дачников —
А я его больше уже никогда не переключаю.
***
Той ночью мы легли спать как обычно:
Богдан нажал кнопку приёмника —
Диктор заговорил о чём-то повседневном (не вспомню уже о чём именно).
Муж закрыл глаза спокойно —
А я легла рядом без сна;
Смотрела на его лицо в полумраке спальни:
Две складки между бровями;
Губы чуть поджаты даже во сне;
Руки спрятаны под подушкой —
Будто защищается от чего-то невидимого…
Мой муж сорока двух лет;
Дальнобойщик;
Надёжный человек;
Молчаливый;
Тихий —
И тот самый ребёнок внутри себя,
который так никогда полностью и не вырос…
Радио бормотало про погоду или про дороги где-то там далеко—
Я протянула руку,
Коснулась его плеча легко—
Он лишь вздохнул во сне
и чуть расслабился телом,
не просыпаясь вовсе—
Я оставила радио включённым—
И больше никогда его уже
не выключаю—
Не потому что поняла всё до конца (такого невозможно) —
Чужую боль нельзя прожить за другого человека—
Но можно знать,
что она есть—
Можно увидеть её следы
в складках лица,
в жестах,
в привычках—
Можно почувствовать её дыхание рядом ночью—
И тогда ты начинаешь слышать иначе:
Не мужа перед собой видишь —
а семилетнего мальчика
в темноте,
который слушает-слушает-слушает
радио
и ждёт:
что сегодня никто
не войдёт через дверь;
что сегодня будет просто ночь;
что кто-то живёт где-то там;
говорит вслух;
дышит спокойно—
Значит ты тоже можешь спать спокойно—
Спи…
Ему сорок два года —
А он всё ещё слышит эти голоса из радиоприёмника каждый вечер перед сном—
Теперь слышу их вместе с ним—по-другому—по-настоящему—
***
Иногда любовь –
это вовсе не вопросы «почему».
Не требование объяснений или разговоров по душам до боли внутри –
Не попытки докопаться до сути чужого страха словами–
Иногда любовь –
это просто позволить радиоприёмнику бормотать себе ночью:
про пробки на дорогах Киева,
про курс гривны,
про завтрашнюю погоду или ночные аптеки –
Про что угодно вообще –
Лишь бы человек рядом чувствовал себя защищённым наконец–
Я закрыла глаза–
Диктор говорил о круглосуточных аптеках–
И впервые за десять лет это звучало для меня
как колыбельная–
Для мальчика,
который всё ещё боится тишины–
И для женщины,
которая наконец научилась слушать––по-настоящему––сердцем––