– Самокат – это тоже преувеличение? – негромко произнесла Орися.
Все обернулись к ней. Она почти никогда не высказывалась при всех, и если всё‑таки решалась, значит, вопрос был действительно серьёзным.
– Данил ждал этот самокат полгода. Прокатился всего один раз. Один. А потом появилась ты и сказала, что Богдану он нужнее. И просто увезла его. Мой сын потом спросил меня: «Мама, я плохо себя вёл?» Ему было пять, и он решил, что подарок отобрали из‑за его проступка.
В комнате повисла тишина. Тарас заёрзал в кресле, опустив глаза.
– Орися, я же не со зла, – попыталась оправдаться Вероника. – Тогда с деньгами было тяжело, а Богдан тоже хотел…
– А у нас, думаешь, легко? – голос Ориси впервые за многие годы зазвучал громче. – В музыкальной школе я получаю двадцать две тысячи, Владислав – тридцать пять. Мы тоже считаем каждую гривну, Вероника. Но я ни разу – слышишь? – ни разу не забрала у Богдана его вещь. Потому что это его. Детское. Неприкосновенное.
Вероника приоткрыла рот, потом закрыла и беспомощно взглянула на мать.
– Мам, скажи ей, что я не нарочно.
Мария медленно покачала головой.
– Нет, Вероника. Я не стану говорить, что это случайно. Ты делала это осознанно. Каждый раз видела подарок, решала, что твоему ребёнку он нужнее, и уносила. Не спрашивая, не предлагая взамен ничего, даже не задумываясь, что чувствует Данил.
– Да что он может чувствовать, он же маленький!
– Он не маленький, – спокойно ответила Мария. – Ему семь. Он всё понимает. Он видит, что бабушка дарит ему вещи, а тётя их уносит. И самое страшное знаешь что? Он привык. Уже не плачет. Просто утром спрашивает: «Бабушка, а где мой рюкзак?» Спокойно, будто так и должно быть. Будто нормально – когда у тебя забирают твоё.
Вероника притихла, глядя в стол и теребя салфетку. Тарас наконец решился вмешаться:
– Вероника, может, и правда стоит вернуть рюкзак?
– Помолчи, – резко бросила она.
– Нет, пусть скажет, – возразила Мария. – Тарас, ты как к этому относишься?
Он замялся, не привыкший к таким вопросам.
– Ну… Вероника иногда приносила вещи, говорила – мама дала. Или – Орися отдала. Я думал, всё по договорённости. Не знал, что она просто забирает.
– Не знал или предпочитал не знать? – тихо спросил Владислав.
Тарас промолчал. Ответ читался на его лице.
Мария поднялась, разлила чай, поставила на стол пирожки. Движения были обычными, домашними, но за этой привычной суетой стояло решение, принятое ею ещё утром, когда она месила тесто.
– Я хочу сказать вот что, – начала она, снова сев. – Виновата я не меньше, чем Вероника. А может, и больше. Я всю жизнь её баловала. Ей – новое, Владиславу – поношенное. Ей – лучший кусок, Владиславу – что останется. Мне казалось, дочке нужнее. На самом деле я просто не умела ей отказывать. И ты выросла с уверенностью, что всё вокруг принадлежит тебе. Что можно взять – и никто слова не скажет.
Владислав молчал, но Мария заметила, как дёрнулась его скула. Он помнил. Помнил, как донашивал чужое, как сестра радовалась новому, а ему доставалось старое. Просто никогда не говорил, не хотел упрекать мать.
– Владислав, прости меня, – тихо сказала Мария. – Я была несправедлива к тебе. И к Орисе. И к Данилу.
– Мам, да всё уже в прошлом, – отмахнулся он.
– Нет, не в прошлом. Это продолжается. Только теперь страдают мои внуки. И я больше этого не допущу.
Она повернулась к Веронике.
– С этого дня будет так. Подарки я покупаю обоим внукам. Одинаковые или равноценные. Что дарю Данилу – принадлежит ему. Что дарю Богдану – его. Забрать, передарить, обменять – нельзя. Если Богдану что‑то нужно, скажи, я помогу по возможности. Но забирать у одного ребёнка, чтобы отдать другому, – с этим покончено.
– Мам, зачем ты говоришь «забирать» так, будто я преступница? – губы Вероники задрожали, глаза наполнились слезами. – Я что, воровка?
– Ты уносишь чужие вещи без разрешения. Как это ещё назвать?
Вероника всхлипнула, вытащила телефон и начала лихорадочно листать экран, стараясь скрыть лицо.
– И ещё, – продолжила Мария. – Рюкзак ты вернёшь сегодня. Сейчас допьём чай, и ты поедешь за ним. Если не привезёшь сама – я приеду и заберу.
– Мам, у Богдана будет истерика!
– А у Данила её не было? Когда у него отняли самокат, это не считалось? Или его переживания не важны, потому что он не твой?
Вероника разрыдалась по‑настоящему, размазывая тушь по щекам. Тарас поднялся, подал ей салфетки. Владислав отвернулся к окну. Орися сидела прямо, с каменным лицом: своё она уже сказала и теперь ждала, чем всё закончится.