Тарас убрал телефон на диван и провёл ладонями по лицу — в этом движении читались и усталость, и полная растерянность.
— Я правда не понимаю, чего ты ждёшь от меня. Мама есть мама. Я не в силах её изменить, не могу заставить относиться иначе. Но разве это повод не поздравить её? Всё-таки праздник.
— Поздравить — пожалуйста, — Ева поднялась и подошла к окну, обхватив себя руками. — Сделай это сам. Как любящий сын. А «подарок от семьи» — это когда участвуют все. Когда каждый ощущает себя частью этой самой семьи. Твоя мама меня туда не включает, так с какой стати я должна играть в эту роль?
Тарас явно опешил. Он не ожидал такого поворота. Раньше Ева предпочитала промолчать, сгладить углы, не раздувать конфликт. И вдруг — жёсткая позиция.
— Ты сейчас серьёзно? — он поднялся и приблизился к ней. — Ев, ну это же пустяк. Подарим вместе телефон — и всё. Это ведь не навсегда, просто один день.
— Пустяк? — она повернулась к нему, и во взгляде появилась твёрдость, которой он прежде не замечал. — Для тебя — да. А для меня это очередной сигнал, что я здесь лишняя. Что меня не замечают, не уважают, будто меня нет. И ты предлагаешь ещё и платить за это? Делать подарок человеку, для которого я — пустое место?
— Да при чём тут деньги? Мы живём вместе, бюджет общий! Зачем всё усложнять?
— Вот именно поэтому я и вправе решать, на что готова тратить свои средства, а на что — нет. Моё мнение тоже что-то значит.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Тарас стоял посреди гостиной, беспомощно опустив руки. В его лице читалась обида, будто именно Ева поступила несправедливо.
— То есть ты не хочешь поздравлять маму? — тихо произнёс он, но в интонации слышался упрёк.
— Я не хочу участвовать в притворстве, — спокойно сказала Ева. — Поздравляют тех, кто хотя бы признаёт тебя. Кто здоровается, приглашает в дом, разговаривает. Твоя мама для меня — посторонний человек. Холодный и отстранённый. Это её выбор.
— Она не посторонняя! Она моя мать! — голос Тараса сорвался.
— Твоя, — кивнула Ева. — Не моя. Для меня свекровь — это та, кто принимает и уважает. А не та, кто держит в прихожей, словно я пришла просить милостыню.
Он сжал пальцы в кулаки, затем резко развернулся и вышел. Дверь спальни хлопнула так, что дрогнули стены.
Ева осталась у окна. Всё внутри дрожало, но слёз не было. Плакать она устала. Терпеть — тоже. Делать вид, что её всё устраивает, больше не получалось.
***
Следующие несколько дней они почти не обменивались словами. Тарас уходил затемно и возвращался поздно. За ужином каждый утыкался в свой телефон. В квартире ощущалось напряжение, будто воздух перед грозой.
Ева понимала, что он задет. Для него мать — неприкосновенная фигура, вне критики. Её нужно защищать при любых обстоятельствах. А Ева осмелилась озвучить то, что копилось полтора года, и этим разрушила его привычную картину.
Но извиняться она не собиралась. Ни за свои границы, ни за честность.
За несколько дней до даты Тарас снова попытался начать разговор. Вернувшись с работы, он сел рядом с ней на диван и долго подбирал слова.
— Ев, давай не будем ссориться. Я вижу, тебе непросто. Да, мама бывает резкой. Но она у меня одна. Я не могу не поздравить её, не могу проигнорировать этот день.
— Я и не прошу тебя об этом, — ровно ответила Ева, не отрываясь от книги. — Хочешь — купи телефон, цветы, торт. Всё что угодно. Но от себя. Я участвовать не буду.
— Она спросит, почему от тебя ничего нет. Что мне отвечать?
— Правду. Что мне надоело быть для неё невидимой. Что я не собираюсь дарить подарки человеку, который меня не уважает.
Он хотел возразить, но передумал. Поднялся и ушёл. Больше о подарке речи не заходило.
***
Восьмого марта Тарас поехал к матери один. Утром, около десяти. Купил тридцать ярко-красных тюльпанов, коробку дорогих конфет и бутылку хорошего вина. Телефон так и не приобрёл — то ли не решился тратить крупную сумму без Евы, то ли не захотел лишних вопросов.
Ева осталась дома. Устроилась в кресле у окна с книгой, но чтение не шло: строки расплывались, мысли уносили в сторону. Она перебирала в голове: а вдруг стоило промолчать? Купить этот проклятый телефон, стерпеть очередное унижение и забыть?
Нет. Хватит. Она больше не хочет быть удобной.
Тарас вернулся около восьми вечера. Усталый, мрачный, с опущенными плечами.
— Как всё прошло? — спросила Ева, стараясь сохранить нейтральный тон.
— Нормально, — коротко ответил он и направился на кухню.
Послышался звон посуды, хлопок дверцы холодильника, шум льющейся воды. Затем он вышел с чашкой чая и тяжело опустился в кресло напротив.
— Мама спрашивала, почему ты не приехала, — произнёс он, не встречаясь с ней взглядом.
— И что ты сказал?
— Что у тебя срочная работа.
— То есть соврал.
— А что я должен был сказать? Что жена отказалась её поздравлять? Устроить скандал в праздник?
Ева закрыла книгу и внимательно посмотрела на него.
— Ты объяснил ей, почему я отказалась? Сказал, что она не пускает меня дальше порога? Что за полтора года ни разу нормально со мной не поговорила? Что я стою в прихожей, пока вы спокойно пьёте чай на кухне?
Тарас отвёл глаза. Пауза затянулась.
— Нет.
— Почему?
— Я не хочу конфликтов. Мама пожилая, ей тяжело. Зачем её расстраивать? Портить ей день?
— А меня расстраивать можно? Мне, по-твоему, легко?
— Ты молодая. Поймёшь. У тебя впереди вся жизнь.
Ева горько усмехнулась.
— Значит, я должна терпеть, потому что молодая. А мама может вести себя как угодно, потому что пожилая. Очень удобная позиция. Действительно удобная.