Нотариус зачитывает завещание: всё переходит Александре. И квартира, и банковские счета, и даже дача под Николаевом.
Мне достаётся лишь старая шкатулка с безделушками Галины и письмо.
У Александры подрагивают губы — не от горя, а от сдержанной насмешки.
В коридоре я хватаю её за рукав:
— Почему? За что?
— У тебя ведь ещё вся жизнь впереди, Оксанка, — выдыхает она устало.
— Ты всегда обходилась без этого. Не устраивай трагедию.
Я запомнила каждую фразу. Особенно последнюю:
— Ты ведь всё равно ничего не можешь.
Словно что-то оборвалось внутри — тонкая жила лопнула: вспыхнули злость, обида и стыд. Ведь правда — я всегда жила как умела, не умея ни просить, ни добиваться своего.
Всю ночь провожу на кухне в слезах. Боль переплетается с унижением. Всё, что осталось мне — потрёпанная шкатулка и письмо от Галины.
«Оксанка, — пишет мама дрожащим почерком, — прости меня за всё. Всю жизнь я металась между вами двумя.