Сообщение от Софии вспыхнуло на экране короткой строкой: «Ты жива?»
Оксана набрала: «Да». Задержала палец, потом стерла. Вместо этого написала: «Нашла дедовы письма. Их целая пачка».
Ответ пришёл мгновенно.
«И?»
Она долго смотрела на эту единственную букву. В ней не было ни сюсюканья, ни паники — только спокойное ожидание. Взрослое. Ровное.
«И всё сложнее, чем я думала», — отправила она.
«Наконец-то», — отозвалась София.
Оксана невольно выдохнула и даже коротко усмехнулась. Только её дочь могла написать такое в момент, когда прошлое трещит под ногами.
«Почему “наконец-то”?» — спросила она.
«Потому что ты всегда злишься, когда правда не укладывается в одного виноватого».
Экран вдруг показался слишком ярким. Оксана перевернула телефон лицом вниз. И впервые за весь день ей стало неловко — не перед отцом, не перед матерью, а перед этой девчонкой с наушниками на шее, которая умела видеть её насквозь.
Снаружи хлопнула калитка.
Она вздрогнула. Через секунду в сенях раздались шаги и знакомое сухое покашливание — не отцовское, другое, более решительное.
В дверях кухни появилась Любовь Петровна — в старой телогрейке и резиновых сапогах. С её волос капала дождевая вода.
— Я так и подумала, что это ты, — сказала она, стряхивая капли с рукавов. — Машину твою издалека видно.
— Здравствуйте.
— Здравствуй. Засела, значит.
Её взгляд скользнул по разложенным письмам, по папке, по старой фотографии, где маленькая Оксана держала букет почти выше себя.
— Всё-таки добрался до тебя тот буфет.
Оксана медленно поднялась.
— Вы знали, что там?
— Кое-что.
— То есть все знали, кроме меня?
— Не все. И не всё. Не кипятись раньше времени.
— Немного поздно советовать, — сухо ответила она.
Любовь Петровна сняла платок, аккуратно положила его на табурет и, не торопясь, вытерла ладони о телогрейку. Она всегда начинала говорить именно тогда, когда у других уже сдавали нервы.
— Тетяна просила меня не вмешиваться.
— Конечно.
— А Олег просил сохранить один ящик, если дом вдруг решат продавать.
— Замечательно.
— Не язви. Тебе это не к лицу.
Оксана отвернулась к окну. К стеклу прилипла мокрая сосновая хвоя. В доме было зябко, но внутри у неё стало жарко.
— Я думала, он просто не хотел меня видеть, — произнесла она тихо.
— Хотел. Просто не умел. Это разные вещи.
— Удобное объяснение для мужчин его времени.
Соседка фыркнула.
— Думаешь, я его оправдывать пришла? Он был непростой. Молчал до последнего, а потом вспыхивал так, что сам себя не слышал. После того скандала Тетяна испугалась не на неделю — на годы. Но жизнь не чёрно-белая. Потом всякое случалось.
— Что значит «всякое»?
Любовь Петровна внимательно посмотрела на неё, затем вынула из-под телогрейки тонкую школьную тетрадь в клеёнчатой обложке.
— Это у меня лежало. Долго не решалась отдавать.
На обложке знакомым почерком было выведено: «Не забыть».
Оксана потянулась к тетради, но соседка удержала её на мгновение.
— Здесь не оправдание и не приговор. Просто жизнь. Если начнёшь читать — дочитай до конца.
— Откуда она у вас?
— Тетяна принесла перед больницей. Сказала: отдать, когда поймёшь, что время пришло. А я что — ясновидящая? Ты закрутилась в своей жизни, Олег молчал, дом пустел. Так и лежала у меня.
Тетрадь оказалась тёплой от её рук.
— Он знает?
— Нет.
И в эту секунду, среди сырости, старых досок и запаха газа, Оксана почувствовала не столько злость, сколько тревогу: если правда снова перевернётся, ей придётся расстаться ещё с одной удобной версией прошлого.
Первые страницы были заполнены списками: крупа, таблетки, нитки, телефоны. Почерк Тетяны — ровный, строгий. Оксана листала осторожно, ощущая шершавость бумаги, и ждала той самой фразы, которая всё расставит по местам.
Но ясность редко приходит одной строкой. Она собирается из мелочей.
Ближе к середине появились короткие записи без дат — словно мысли, которые некуда было деть.
«Сегодня снова стоял у школы. Не подошёл. Наверное, боится меня больше, чем я его».
«Оксана спрашивает, почему он не приходит. Сказала — занят. Вечером раскалывалась голова».
«У Олега дрожали руки, когда забирал справку. Не понимаю — играет или правда начал лечиться».
«Нельзя подпускать его близко. Но и делать вид, что его нет, больше невозможно».
Слова будто стягивали лицо изнутри. Любовь Петровна тем временем молча поставила чайник, нашла спички, зажгла конфорку. Газ загудел низко и устойчиво, и от этого звука дом словно ожил.
— Вы читали? — спросила Оксана.
— Нет. Не моё это.
— Почему решили отдать сейчас?
— Потому что ты выросла. И потому что Олег последнее время сюда приходил как человек, который хочет что-то оставить после себя. Видно было — тяжело ему.
Оксана перевернула страницу.
Почерк стал крупнее, с нажимом:
«Я не могу простить тот вечер. Даже если он изменится сто раз. Но всё чаще думаю, что наказываю не только его. Оксана скоро решит, что отец ей не нужен, а потом привыкнет считать, что и она ему была не нужна. Этого я боюсь больше всего».
Она перечитала запись дважды. Потом прижала пальцы к губам. Они пахли пылью и газом.
Ни сенсации. Ни оправданий.
Женщина, испугавшаяся по-настоящему. Мужчина, давший повод для этого страха. И ребёнок между ними — зажатый чужими решениями.
Любовь Петровна поставила перед ней кружку.
— Пей. Побелела вся.
Чай был крепким и обжигающим. Терпкость дешёвой заварки осталась на языке.
— Тетяна хотела, чтобы я это прочитала? — тихо спросила Оксана.
— Думаю, да. Только не тогда, когда ты могла бы сорваться к отцу с криком: «Значит, ты хороший, а она плохая». Она понимала, чем это закончится.
— А он понимал?
— Со временем. Сначала жалел себя. Потом — тебя. А позже и её тоже.
— Мне от этого не легче.
— И не должно быть легче, — отрезала соседка. — Когда взрослые разгребают старую грязь, там праздника не бывает.
Они замолчали. Чайник посвистывал, за стеной скреблась ветка. Дом больше не казался пустым — наоборот, он был переполнен невидимыми людьми: молодой Тетяной с упрямо сжатыми губами, Олегом с дрожащими руками, девочкой у окна.
Оксана закрыла тетрадь.
— Я поеду к нему.
— Езжай.
— Не знаю, что скажу.
— И не придумывай. Самое нужное всё равно рождается не по плану.
У двери Любовь Петровна задержалась.
— Не пытайся решать, кого любить, а кого судить. Это разные вещи. И оба выбора тяжёлые.
Когда калитка снова хлопнула, Оксана осталась одна. Но это одиночество было уже другим — плотным, наполненным голосами, в нём можно было стоять, не проваливаясь.
На самом дне буфета она заметила небольшую жестяную коробку из-под чая. Внутри лежала закладка с вышитой птицей и почти новая книга о птицах.
Та самая.
Он всё-таки купил её тогда. И так и не подарил.
Обратно она ехала в сумерках. Дождь закончился, асфальт поблёскивал тусклой полосой. В машине пахло влажным пальто, бумагой и остывшим чаем. На соседнем сиденье лежали тетрадь, папка, книга и коробка с открытками. Несколько раз ей хотелось открыть окно и выпустить этот запах наружу, но она не стала. Пусть едет вместе с ней.
София позвонила сама.
— Ну?
— Я возвращаюсь домой.
— Это уклончиво.
— У тебя все ответы должны быть короткими?
— Хотя бы в пределах десяти слов.
Оксана впервые за день улыбнулась — коротко, без лёгкости, но по-настоящему.
— Дед не исчезал. И не был святым. И мама не врала. Просто не договаривала до конца.
В трубке повисла пауза.
— Понятно, — сказала София. — Значит, снова взрослые.