И, возможно, он был не просто близко — он всё это время лежал у неё перед глазами, только Марина упорно смотрела в другую сторону. Бывает ведь так: какая-нибудь вчерашняя мелочь вдруг оборачивается иначе, меняет очертания, и привычный мир начинает едва заметно, но страшно раскачиваться.
Этой ночью она почти не сомкнула глаз.
Утром Марина поехала к Ольге, матери Андрея. Не предупредила, не позвонила заранее — просто собралась и вышла.
В квартире у Ольги пахло по-старому: накрахмаленным бельём, сухой мятой и чем-то лекарственным. От этого запаха у Марины всегда невольно каменели плечи. Она терпеть его не могла: в нём будто заранее пряталось сообщение о беде, даже если речь шла всего лишь о каплях от давления. Ольга открывала долго. За дверью слышалось шарканье тапочек, потом щёлкнул замок.
— Что-то случилось?
— Мне нужно с вами поговорить.
Ольга молча отступила, пропуская её внутрь. В комнате мерно тикали часы с маятником, подоконник был тесно заставлен фиалками, на спинке кресла висела серая кофта, сложенная ровно пополам. Здесь всё оставалось таким, как всегда у Ольги: не тёплым и домашним, а безукоризненно правильным.
Марина не стала начинать издалека.
— Кто такая Полина?
Свекровь сперва будто не расслышала. Или сделала вид, что не расслышала. Чуть приподняла брови, поправила очки на тонкой цепочке.
— Какая Полина?
— Та, чьё имя Андрей произносит во сне.
И тогда Марина увидела то самое. Почти незаметное, но слишком настоящее. Ольга потянулась к стулу и села мимо, всего на несколько сантиметров, словно привычный предмет внезапно оказался не там, где должен был быть. Потом всё-таки опустилась на сиденье, медленно, придерживаясь рукой за край стола.
— Ты, Марина, с ума сошла.
— Нет. Я нашла коробку.
— Какую ещё коробку?
— С фотографиями. И с рисунком.
Ольга отвернулась к окну. На стекле шевелилась тень занавески, и Марина заметила, как мелко дрогнула её нижняя губа. Не от возраста. От напряжения.
— Не надо было тебе туда лезть, — сказала она наконец.
— А скрывать от меня, значит, надо было?
— Никто от тебя ничего не скрывал.
— Правда? Тогда объясните.
Ольга долго не отвечала. Потом взяла со стола бумажную салфетку и стала складывать её: один раз, второй, третий. Белый квадратик делался всё меньше.
— Это старая история.
Марина едва не усмехнулась. Не от веселья — от усталости.
— У вас, я смотрю, всё старая история.
— Потому что не всякое прошлое нужно тащить в сегодняшний день.
— А если оно уже здесь? Если мой муж спит рядом со мной и зовёт кого-то по имени?
Ольга подняла на неё глаза.
— Ты решила, что это женщина?
Слово прозвучало резко, грубо, почти чужим в этой вылизанной, правильной комнате.
— А что я должна была подумать?
— Что у него была жизнь до тебя.
— У всех она была.
— Не у каждого такая.
Марина ждала, что Ольга продолжит, но та снова замкнулась. Где-то наверху, на соседской кухне, глухо стукнуло что-то тяжёлое. Маятник отмерил ещё одну минуту. И Марина вдруг ясно поняла: сейчас ей дадут крошку правды, маленькое объяснение, за которое от неё ещё и будут ждать благодарности.
Так и произошло.
— Была у него когда-то девушка. Давно. Молодые были, бестолковые. Не сложилось. Она уехала.
— И всё?
— И всё.
— А рисунок с надписью «для папы» — это тоже «всё»?
Ольга сжала салфетку в плотный комок.
— Дети чего только не пишут.
От этих слов внутри Марины словно сухая ветка треснула.
— Чьи дети?
Свекровь поднялась, подошла к буфету, открыла дверцу, тут же закрыла. Пальцы у неё подрагивали. Не сильно, но достаточно, чтобы это было видно.
— Лучше спроси у Андрея.
— Я сейчас спрашиваю у вас.
— А я не стану вставать между вами.
Сказано это было так твёрдо, что разговор на мгновение сам оборвался. Марина взяла сумку, поднялась. Уже у самой двери она услышала за спиной:
— Он не хотел причинить тебе боль.
Марина не повернулась.
На улице было почти тепло, но ветер пробирался под пальто ледяной ниткой. Она шла к остановке и почти не чувствовала собственных шагов. Её трясло не только от ревности, хотя ревность тоже была — горькая, липкая, унизительная. Нет, страшнее оказалось другое: человек, с которым она прожила столько лет, хранил в себе часть прошлого, запертую как отдельная комната. И даже его мать стояла у этой двери на страже.
Вечером Андрей вернулся поздно.
Не настолько поздно, чтобы само по себе это уже что-то означало. Но достаточно, чтобы Марина успела накрыть ужин, убрать тарелки, снова поставить чайник и перебрать в голове десяток возможных первых фраз. Когда в замке повернулся ключ, она сидела на кухне в темноте. Горела только лампочка над плитой, оставляя на стене тусклую жёлтую полосу.
— Ты чего без света? — спросил Андрей.
— Жду.
Он поставил пакет на табурет, снял куртку. Верхний свет включать не стал.
— Что произошло?
— Я сегодня была у твоей матери.
Андрей застыл. Всего на секунду. Но Марине хватило и этого.
— Зачем?
— Хотела узнать, кто такая Полина.
Он медленно сел. Не напротив неё, как обычно, а сбоку, будто собирался говорить не с Мариной, а с пустым промежутком между столом и окном.
— И что она сказала?
— Почти ничего. Похоже, это у вас семейная привычка.
Андрей провёл ладонью по лбу. Пальцы задержались у виска, там, где в тёмных волосах уже пробивалась седая прядь.
— Марин…
— Нет. Только не это.
Она сама удивилась, насколько ровно прозвучал её голос. Без крика, без слёз. Только сухость во рту и острое, почти болезненное желание услышать наконец не обрывок, а всю правду целиком.
— Это твоя бывшая?
— Нет.
— Тогда кто?
Он опустил взгляд на свои руки.
— Человек из прошлого.
— Замечательно. Такой же ответ, как у твоей матери.
— Я не понимаю, как тебе сказать.
— Словами. Обычно это помогает.
Андрей коротко выдохнул. Вытяжка над плитой негромко гудела, будто где-то далеко работал мотор. За стеной соседский мальчишка раз за разом играл гаммы на пианино, сбивался в одном и том же месте и начинал сначала.
— Когда мне было… давно, ещё задолго до тебя, я жил в другом городе. Недолго. Работал на стройке. Комнату снимал. Там была девушка. Елена.
Имя прозвучало слишком обыденно, и от этой будничности Марине стало ещё холоднее.
— Полина — не Елена?
— Нет.
— Тогда не уходи в сторону.
Он кивнул, будто признавал её правоту.
— Елена забеременела. Мы собирались расписаться. Потом я уехал к матери на пару недель: у отца тогда совсем плохо было с ногами. А когда вернулся…
Он осёкся и сцепил пальцы так крепко, что костяшки побелели.
— В комнате её уже не было. Соседка сказала, что она уехала к тётке. Потом пришло письмо. Одно. В нём было написано, что ребёнка я не увижу и чтобы я её не искал.
Марина молчала.
— И ты поверил?
— Я был молодым идиотом.
— Это не ответ.
— Да. Поверил. Обиделся. И… не поехал.
Последние слова он произнёс почти шёпотом. Не для впечатления — просто голос у него сорвался.