И Оксана сразу после окончания декрета вернулась на работу.
— О том, что происходит сейчас, и говорить особо нечего, — с досадой отмахивается женщина. — Снимаю однокомнатную квартиру, тружусь на основной работе, беру подработки — всё в постоянной спешке. Потому что алименты остаются алиментами: их едва хватает на аренду, а ведь нужно ещё как‑то существовать.
Оксана старается заниматься с дочерью уроками, насколько это возможно. Но полностью включиться в процесс у неё не выходит — ни времени, ни энергии на это не остаётся. О том, чтобы возить девочку даже на бесплатные кружки в дом творчества, речи почти не идёт. Порой ей приходится просить маму забрать внучку с продлёнки, потому что сама она физически не успевает.
Мама тяжело вздыхает и начинает долго поучать Оксану: мол, нельзя перекладывать свои трудности на бабушку, своих детей она уже вырастила. И всё же за внучкой идёт. А потом Оксана снова выслушивает те же самые упрёки, когда приходит за дочерью, — как будто по второму кругу. И это в тот момент, когда она едва держится на ногах от усталости.
— Я её покормила, — сообщает мама с укором. — На фрукты и печенье девочка набросилась так, будто сто лет их не видела. Оксан, ты вообще нормально ребёнка кормишь? У неё синяки под глазами, читает она с трудом, пишет неаккуратно. А вот у Ганны дочь…
— И дальше следует целый список, чем Ганна лучше меня как мать, а значит, и её идеальная дочка превосходит мою, — с иронией замечает Оксана. — У нас Ганна и умная, и рассудительная, и мать образцовая, а я — так, посредственность.
Иногда у Оксаны всё же лопается терпение, и она говорит матери, что у Ганны просто есть возможность заниматься ребёнком вплотную: та не работает, сосредоточена на доме, дочери и себе. Да и средств у неё хватает, чтобы позволить дополнительные занятия и кружки для ребёнка.