Но Марина не опустила голову. Ни на сантиметр. Она словно стала выше: выпрямила спину, развела плечи, и в её обычно мягком, почти безответном взгляде вдруг вспыхнул ледяной, пугающе спокойный огонь.
— А мне плевать на ваш юбилей, Тамара Сергеевна, — произнесла она так отчётливо, что слышно было даже в дальнем углу комнаты. — После того как вы при всех заявили, будто ваш сын нашёл меня на мусорке и привёл в порядок, я больше ни минуты не собираюсь изображать счастливую семью за этим столом. Вы унижаете меня нарочно. И знаете что? Я сейчас переверну этот торт вам прямо на новое платье, чтобы вы этот праздник до конца своих дней вспоминали.
— Ты что, совсем рехнулась, девчонка?! — взвизгнула свекровь, моментально сбившись с торжественного тона. — Я ничего такого не говорила! Да как ты…
— Вы правда думаете, что я глухая? — Марина перебила её, уже не в силах сдерживать то, что годами копилось внутри. — Или что я не замечаю, как вам приятно топтать ту, кого вы считаете нищей приживалкой?
Тамара Сергеевна растерянно моргнула. Победная улыбка съехала с её лица, будто с плохо закреплённой маски, и под ней показалась растерянность, смешанная со злостью. Алексей, до этого развалившийся на стуле с самодовольным видом, резко выпрямился. Его мутные от спиртного глаза округлились.
— Ты чего мелешь, дура? — прохрипел он, но Марину уже было не остановить. Внутренняя плотина дала трещину.
— Вы делаете это специально! Каждый день! То я суп не так сварила, то слишком громко дышу, то денег мало в дом принесла! — Она сделала шаг к столу. Пальцы у неё дрожали, но не от испуга, а от ярости, от адреналина, который стучал в висках тяжёлыми ударами. — Теперь вам представление захотелось? Чтобы я кланялась за ложку салата? Хорошо. Будет вам представление. Я сейчас так украшу ваше платье, что этот юбилей вы до самой смерти забудете не скоро.
— Только посмей! — сорвалась на визг Тамара Сергеевна и инстинктивно прикрыла грудь руками, усыпанными кольцами. — Я тебе…
Договорить она не успела. Марина резко ухватилась за огромный поднос. Тяжёлый торт, пропитанный сиропом, увенчанный масляными цветами и густо посыпанный шоколадной крошкой, оторвался от скатерти. В этом не было ничего комичного, никакой цирковой сцены с пирогом в лицо. Это было не баловство. Это была граница, проведённая с грохотом.
С глухим, почти звериным выдохом Марина вложила в это движение всё, что копилось в ней три года: обиды за «оборванку», за «помойку», за «деревенскую дурочку», за каждую насмешку, проглоченную ради мира в семье. И с размаху впечатала торт прямо в свекровь.
Раздался влажный, мерзкий шлепок — будто мокрую тряпку бросили о стену, только громче и страшнее. Крем, бисквитные крошки, масляные розы и шоколадная глазурь разлетелись веером по комнате. Досталось не только имениннице, но и тем, кто сидел рядом. Дяде Игорю кремовая роза прилетела прямо в глаз, а тётя Надежда в блестящей кофте вскрикнула, заметив на груди жирный след от отскочившего коржа.
Тамара Сергеевна застыла на месте.
На несколько секунд комната превратилась в нелепую, почти нереальную картину. Юбилярша стояла, облепленная толстым слоем бежевого крема; из-под этой сладкой корки виднелись только выпученные от ужаса глаза и раскрытый рот, из которого пока не вырывалось ни звука. Её новое платье с пайетками, которым она весь вечер хвасталась, превратилось в липкое месиво.
— А-а-а! — наконец прорезался её голос, тонкий, визгливый, почти нечеловеческий. Она принялась обеими руками сдирать с лица сладкую массу, но только сильнее размазывала её по щекам, по подбородку, по волосам. — Моё платье! Моё лицо! Она меня убила! Люди, она меня убила!
В квартире мгновенно началась паника. Стулья с грохотом падали на пол, рюмки переворачивались, бутылки катились под стол. Кто-то вскрикивал, кто-то судорожно тёр салфеткой испачканный рукав, кто-то просто стоял с открытым ртом и смотрел, не веря, что такое действительно происходит.
Алексей первые мгновения сидел неподвижно, будто его ударили по голове. Потом до него дошло. Лицо его налилось тёмной, злой краской. Вид матери, перемазанной тортом, опозоренной и воющей на всю квартиру, сорвал с него последние остатки самоконтроля. Он взревел, как раненый зверь, пнул попавшуюся под ноги табуретку и бросился на жену.
— Ты что сделала, тварь?! — заорал он, разбрызгивая слюну.
Марина не успела отойти. Тяжёлая, влажная от пота ладонь мужа впилась ей в волосы на затылке. Боль вспыхнула в голове резкой белой молнией, в глазах защипало, но она не закричала. Алексей рванул её назад, заставив запрокинуть голову, а потом грубо швырнул в сторону коридора, словно ненужный мешок. Она больно ударилась бедром о дверной косяк, но не упала — удержалась, вцепившись рукой в стену.
— Ты покойница, поняла? — прошипел Алексей, надвигаясь на неё. Кулаки его были сжаты, в глазах плескалась такая ненависть, будто она всегда жила в нём, просто до этого пряталась за скучным равнодушием. — Вон отсюда, неблагодарная дрянь! Чтобы я тебя здесь больше не видел!
Он оказался рядом в два шага, схватил её за плечи и начал трясти с такой силой, что у Марины клацнули зубы.
— Ты хоть понимаешь, сколько стоило это платье?! Ты понимаешь, на кого ты руку подняла?! Это моя мать! — орал он ей прямо в лицо, обдавая перегаром, луком и злостью. — Я тебя закопаю! Я от тебя мокрого места не оставлю!
Тамара Сергеевна в это время, всхлипывая и подвывая, пыталась отлепить от груди куски бисквита.
— Алексей! Алёшенька, выгони её! — завизжала она, размазывая по щекам тушь вместе с кремом. — Она мне глаза хотела выжечь! Она ненормальная! Полицию вызывай! Пусть её забирают, пусть её в психушку везут!
Алексей с силой оттолкнул Марину. Она отлетела к вешалке, задела плечом чужое пальто, и оно соскользнуло на пол бесформенной кучей.
— Слышала?! — рявкнул он и ткнул пальцем в сторону пола перед матерью, где в липкой луже валялись раздавленные кремовые цветы. — На колени. Быстро.
— Что? — Марина провела тыльной стороной ладони по губе и посмотрела на него так, будто видела впервые. На коже осталась красная полоса. Сердце билось где-то высоко, у самого горла, но страха уже не было. Только омерзение.
— Я сказал — на колени! — Алексей шагнул к ней, поднимая руку для пощёчины. — Ползи и проси прощения, пока мама не смилостивится. Хоть крем с пола слизывай, если понадобится! Иначе я сейчас так спущу тебя с лестницы, что тебя потом по кускам собирать будут!
Гости жались к стенам и молчали. Ни один человек не двинулся с места. Даже дядя Игорь, который три года подряд здоровался с Мариной за руку и называл её «наша девочка», теперь только моргал испачканным глазом и не делал ничего. В их лицах не было ни жалости, ни ужаса. Там было другое — голодное, липкое любопытство. Им достался бесплатный спектакль: грязная семейная драма, которую завтра можно будет пересказывать соседям, знакомым и всем, кто согласится слушать.
Марина почувствовала, как по подбородку скользнуло что-то тёплое. Она коснулась губы пальцами — кровь. Во рту появился железный привкус, смешанный с горечью многолетней обиды. Но эта горечь вдруг начала быстро выгорать, как сухая трава от брошенной спички. На её месте поднималось что-то иное. Холодное. Твёрдое. Безжалостное.
— Чего застыла? — тонко, торжествующе подхватила Тамара Сергеевна. Она уже спряталась за широкую спину сына и снова почувствовала себя в безопасности. Лицо её всё ещё было заляпано кремом, но на нём проступало мстительное удовольствие. — Слышала, что муж сказал? В ноги падай! Проси прощения за то, что праздник испортила, за то, что мать мужа уважать не умеешь! Может, тогда мы ещё подумаем, выгонять тебя сегодня на улицу или подождать до утра!
Алексей тяжело дышал, нависая над женой. Рубашка на животе натянулась, одна пуговица держалась на честном слове. Он чувствовал себя хозяином положения — судьёй, палачом и последней инстанцией в одном лице. В его пьяной голове билась только одна мысль: её нужно сломать. Сейчас. Здесь. При всех. Чтобы она запомнила своё место. Чтобы больше никогда не смела смотреть на него этим спокойным, укоризненным взглядом.
— Ну?! — гаркнул он и снова занёс руку, теперь уже больше для устрашения, чем для удара. — Считаю до трёх! Раз!
Марина медленно подняла голову. Её взгляд прошёлся по притихшим гостям, по злорадному лицу свекрови, похожему теперь на перекошенную маску злого клоуна, и наконец остановился на муже. Она вдруг увидела его невероятно отчётливо: каждую пору на блестящем от пота носу, желтоватый налёт на зубах, тяжёлую челюсть, раздувающиеся ноздри и ту звериную уверенность в собственной безнаказанности.