И не только борщ. Она вообще неплохо готовила: в их доме еда всегда была чем-то вроде тёплой семейной традиции, а не скучной повинности. Но рассказывать об этом Тамаре Николаевне не имело никакого смысла. Свекровь всё равно воспринимала лишь те слова, которые подтверждали её собственные выводы.
— Тамара Николаевна, я готовлю, правда. Не волнуйтесь, — ровно произносила Алина.
— Ещё как мне есть о чём волноваться! — сразу вспыхивала та. — Посмотри на него: бледный, худющий! Видно, ест через силу. Небось твоя готовка такая, что человек насытиться не может!
Со временем придирки перестали касаться только еды. Тамара Николаевна начала цепляться буквально ко всему: как молодые распоряжаются деньгами, почему снимают квартиру, а не живут у неё, зачем «платить чужим людям за чужие стены», почему Алина преподаёт в частной школе, а не ищет «нормальное место с приличной зарплатой». Свекровь отпускала замечания о её платьях, о причёске, о том, как она держится и каким тоном отвечает.
— Ты почему со мной разговариваешь так, будто я тебе ровня какая-нибудь? — возмущалась Тамара Николаевна, когда Алина спокойно, но без уступчивости пресекала очередную бестактность. — Я старше, я мать твоего мужа. Со мной надо разговаривать уважительно, как с человеком старшего поколения!
— Уважение не бывает односторонним, — тихо отвечала Алина.
Именно такие фразы выводили свекровь из себя сильнее всего. Тамара Николаевна привыкла к другой реакции: либо человек начинал кричать в ответ, и тогда его можно было задавить напором, либо смущался, терялся и сдавал позиции. А спокойная твёрдость Алины выбивала её из привычной колеи. Она не понимала, как давить на того, кто не вступает в крик и не просит прощения за сам факт своего существования.
— Это ты мне сейчас будешь объяснять, как себя вести? — срывалась она уже без особого повода. — Может, ещё жить меня научишь? Я тебя старше, я жизнь знаю. Я двадцать лет на рынке простояла, людей насквозь вижу. А ты вообще кто такая, чтобы мне указывать?
Игорь в такие минуты пытался сгладить острые углы. То предлагал всем чаю, то спешно переводил разговор на погоду, то виновато смотрел на мать, потом на жену. Он извинялся перед одной, оправдывался перед другой, но по сути ничего не менялось. Скандал просто откладывался до следующего раза.
Алина не считала нужным реагировать на провокации так, как от неё ждали. Она с детства усвоила: человеческое достоинство не зависит от громкости голоса, а истерика не превращается в доказательство только потому, что её произнесли на повышенных тонах. Она говорила коротко, по делу, без грубости, но и без заискивания. А порой и вовсе молчала, наблюдая за распалившейся женщиной спокойным, чуть недоумённым взглядом — таким обычно смотрят на человека, который вдруг начинает вести себя странно в общественном месте.
Этот взгляд Тамару Николаевну раздражал больше любых слов.
— Что ты на меня уставилась, будто я ненормальная? — взрывалась она. — Следи за тоном! Я тебе не кто-нибудь!
— Я как раз говорю с вами вежливо, — отвечала Алина. — А вот вы со мной — нет.
После каждого такого визита Игорь ещё несколько дней ходил мрачный. Он звонил матери, пытался осторожно объяснить, что с Алиной нельзя так разговаривать, просил быть мягче. Но Тамара Николаевна тут же обижалась и переводила разговор на себя. Она жаловалась, что сын попал «под каблук», что «эта девица» настроила его против родной матери, что раньше он был совсем другим — внимательным, послушным, благодарным, а теперь будто чужой.
— Она тебя чем, приворожила? — недоумевала мать в трубку. — Ты же раньше меня слушал, а теперь только она у тебя на уме!
Алина слышала эти разговоры не специально, а краем уха. Игорь обычно отвечал на кухне, уверенный, что жена занята своими делами и не прислушивается. Ей было больно видеть, как он разрывается между ними, пытаясь одновременно угодить всем и никого не ранить. Алина понимала: такая позиция не спасает отношения, а лишь растягивает конфликт. Рано или поздно человеку всё равно приходится определиться, где проходит граница. Но Игорь этой границы боялся.
— Тебе нужно поговорить с мамой по-настоящему, — сказала она как-то вечером, после очередного звонка Тамары Николаевны. На этот раз скандал разгорелся из-за того, что они не приехали к ней на воскресный обед.
— Она уже в возрасте, ей трудно перестраиваться, — устало вздохнул Игорь, растирая пальцами виски. — Давай просто переждём. Может, со временем она успокоится.
— Не успокоится, если никто не скажет ей, что так нельзя, — возразила Алина. — Чем дольше мы молчим, тем сильнее она убеждается, что имеет право вести себя как угодно.
Игорь кивал, соглашался, обещал выбрать момент и поговорить. Но момент так и не наступал. Ему было легче убеждать себя, что всё как-нибудь уляжется, чем выдерживать мамины слёзы, упрёки и обвинения в неблагодарности. Алина видела эту слабость, но не давила. Она понимала: человеку, который вырос под постоянным материнским контролем, очень непросто отделиться и перестать жить с оглядкой на её настроение.
Тем временем визиты Тамары Николаевны не прекращались, а её резкость становилась всё наглее. Сначала она вмешивалась в быт, потом в работу, а затем добралась и до самой личной темы — детей. Причём говорила об этом так, будто имеет полное право распоряжаться их семейной жизнью.
— И долго ты ещё собираешься тянуть с ребёнком? — спрашивала она Алину, окидывая её прищуренным взглядом. — Годы идут, между прочим. Потом спохватишься, да поздно будет.
— Это касается только нас с Игорем, — спокойно отвечала Алина.
— Как это только вас? — возмущалась свекровь. — А я, значит, никто? Я внуков хочу. Я тебе не чужой человек, между прочим.