Однажды поздней осенью, когда за стеклом беспрерывно моросил ледяной дождь, грянул кризис. У Татьяна резко поднялась температура, дыхание стало тяжёлым, с хрипами. Приехавшая «скорая» без особых эмоций произнесла: «Двусторонняя пневмония. С её состоянием… готовьтесь к худшему». Татьяна увезли в больницу.
В отделении реанимации, пропахшем антисептиком и тревогой, Оксана проводила дни и ночи. Юлия и Иван ограничивались одним звонком в сутки. Богдан появился лишь однажды — всего на несколько минут, бросил короткое «Держись» и вскоре исчез. И в одну из бесконечных ночей, под тихий писк аппаратуры, когда казалось, что Татьяна уже где‑то далеко, Оксана, опустив голову на край кровати, сквозь слёзы прошептала:
«Татьяна, я так устала. И мне так больно. Почему ты любила его больше? За что ты так со мной?»
Ответа она не ожидала. Но вдруг ощутила едва заметное движение. Татьяна открыла глаза — ясные, пронзительные, такие же, какими Оксана помнила их с детства. С огромным усилием она шевельнула рукой. Оксана поспешно сжала её ладонь — холодную, почти невесомую.
Губы Татьяна дрогнули. Оксана наклонилась ближе.
«Не… я…» — едва слышно выдохнула Татьяна, и по её щекам покатились слёзы. «Не… могла… иначе… Они… отняли бы… всё… и тебя… выгнали… Ты… добрая… Он… заберёт… но… не даст… даже… тебе…»
Силы покинули её, слова оборвались. Оксана застыла, стараясь собрать воедино обрывки. «Не могла иначе… Они отняли бы… Он заберёт, но не даст…»
И внезапно всё прояснилось. Татьяна вовсе не выделяла Богдана — она его боялась. Боялась его жадности, потакания со стороны Юлия и Иван. Понимала: если оставит наследство Оксане, родители и Богдан превратят её существование в пытку — оспорят завещание, выдавят из квартиры, разделят имущество и разорвут её жизнь на части. А так… они получили то, к чему стремились. А Татьяна обрела тихий угол и возможность быть рядом с тем человеком, которого по‑настоящему любила. Ценой вопиющей несправедливости и боли для этой самой любимой. Страшная, почти жестокая жертва, но, вероятно, единственное решение, которое Татьяна могла придумать в своём беспомощном положении, чтобы уберечь хоть кого‑то.
«Татьяна… — прошептала Оксана, прижимая её ладонь к своей щеке. — Я поняла. Теперь я всё понимаю. Прости, что не догадалась раньше».
Татьяна закрыла глаза. Лицо её озарилось выражением глубокого облегчения. Спустя два дня её не стало. Она ушла тихо, во сне, продолжая держать Оксану за руку.
После похорон семья собралась в опустевшей квартире Оксаны. Юлия первым делом спросила:
«Ну что, Татьяна ничего не сказала перед концом? Ничего не передала?»
Оксана взглянула на них — на Юлия, озабоченную лишь тем, что достанется Богдану, на Иван, прячущего глаза, на Богдана, который уже обсуждал по телефону возможную перепланировку квартиры.
«Нет, — спокойно ответила Оксана. — Ничего».
Они вскоре разъехались. Оксана осталась одна и принялась разбирать коробку с личными вещами Татьяна: старыми снимками, вышивками, потрёпанной Библией. Слёзы то и дело застилали глаза. Под стопкой фотографий обнаружился плотный конверт. Внутри лежала сберкнижка, оформленная на её имя пять лет назад, с весьма солидной суммой, а также лист в клетку, исписанный дрожащим, но узнаваемым почерком Татьяна, датированный тем временем, когда она ещё была здорова.
«Оксана мой, — читала Оксана сквозь слёзы.