Андрей начал бывать у неё почти через день: то привозил пакеты с продуктами, то вкручивал перегоревшие лампочки, то разбирался с квитанциями и какими-то справками. Я не препятствовала. Более того, сама старалась не оставаться в стороне: готовила для Татьяны Сергеевны супы и котлеты, передавала банки с домашней едой, звала её к нам по субботам или воскресеньям, чтобы она не чувствовала себя совсем одинокой.
Однако примерно через шесть месяцев Татьяна Сергеевна вдруг сообщила, что придумала выход, который, по её словам, решит сразу все проблемы.
— Нам надо соединить усилия, — заявила она за воскресным обедом, будто речь шла о чём-то давно согласованном. — Продаём обе квартиры, покупаем большой дом и живём одной семьёй.
Я медленно положила вилку на тарелку.
— Обе квартиры — это вашу и нашу?
— Мою и твою, — спокойно уточнила свекровь. — Однокомнатную Андрея пока трогать смысла нет, она ещё в ипотеке. Да и вообще её продавать сейчас невыгодно.
— А почему именно его жильё остаётся в стороне?
Татьяна Сергеевна чуть заметно улыбнулась, как взрослый человек улыбается ребёнку, который не понимает очевидного.
— Потому что оно приносит деньги.
— А новый дом на кого вы собираетесь оформлять?
— Потом разберёмся, — отмахнулась она. — Зачем портить такой хороший разговор юридическими тонкостями?
Я повернулась к Андрею. Мне казалось, сейчас он усмехнётся, скажет матери, что она слишком разогналась, и переведёт всё в шутку. Но он сидел напротив, опустив глаза в чашку, и неторопливо мешал чай ложкой.
— Если подумать, идея не такая уж плохая, — наконец произнёс он. — В доме, правда, удобнее, чем в квартире.
— Удобнее кому?
— Нам всем.
— И жить постоянно вместе с твоей мамой ты тоже считаешь удачным вариантом?
Лицо Андрея потемнело.
— Мария, она осталась совсем одна.
— Я это понимаю. Но помощь близкому человеку и переезд к нему навсегда — не одно и то же.
Татьяна Сергеевна тут же прижала салфетку к глазам, хотя ещё секунду назад выглядела совершенно собранной.
— Не волнуйся, сынок, я всё поняла, — сказала она дрожащим голосом. — Чужая женщина чужой и останется. Хоть всю душу для неё выверни, всё равно будешь лишней.
Я растерялась.
— Татьяна Сергеевна, я вовсе не называла вас чужой.
— Не оправдывайся, — перебила она. — Потом дети появятся, и я вообще стану никому не нужна.
— Мама, при чём здесь дети? — болезненно поморщился Андрей. — Давайте не будем сейчас это приплетать.
Но свекровь уже поднялась из-за стола, отошла к окну и начала тяжело, с надрывом всхлипывать. Андрей посмотрел на меня так, будто именно я устроила эту сцену и испортила семейный обед. Минут через двадцать он ушёл провожать мать домой, а вернулся уже глубокой ночью. Молча лёг на самый край кровати, отвернулся к стене и до утра не сказал мне ни слова.
С того дня тема дома стала появляться в нашей жизни постоянно. Татьяна Сергеевна слала Андрею снимки коттеджей, ссылки на участки, расчёты выплат, объявления агентств недвижимости. Иногда он как будто невзначай показывал мне эти варианты: водил пальцем по экрану, объяснял, что за городом воздух свежее, комнаты будут больше, а ежемесячный платёж окажется вполне подъёмным, если продать мою квартиру.
Каждый раз, когда я спокойно повторяла, что квартира продаваться не будет, Андрей тяжело вздыхал и говорил, что я цепляюсь за старое и панически боюсь любых перемен. Постепенно наши вечера превратились в бесконечные обсуждения, где от меня ожидали только одного: признать, что личные границы — это на самом деле эгоизм, прикрытый красивыми словами.
Однажды я вернулась с работы раньше, чем обычно, и застала Татьяну Сергеевну в нашей спальне. Она стояла возле шкафа, распахнув верхние дверцы, и перебирала коробки, где лежали бабушкины вещи. Андрей был рядом и держал в руках складную рулетку.
— Что здесь происходит? — спросила я, остановившись в дверях.
Свекровь даже не попыталась сделать вид, что смутилась.
— Смотрим, что можно оставить перед продажей, — буднично ответила она. — Тут столько старья, половину придётся выбросить.
— Поставьте коробку обратно.
— Да там какие-то пожелтевшие письма.
— Это письма моей бабушки.
— Вот именно. Зачем тебе хранить чужие старые переписки?
Я подошла и забрала коробку у неё из рук.
— Для вас она чужая. Для меня — нет.
— Мария, только не начинай, — устало вмешался Андрей. — Мама хотела помочь.
— Помочь мне выбросить мои вещи из моей квартиры?
— Ты любое нормальное действие встречаешь в штыки.
В тот вечер мы впервые поссорились по-настоящему. Я потребовала, чтобы Татьяна Сергеевна больше не приходила сюда без меня, а Андрей заявил, что не позволит мне оскорблять его мать в его присутствии. Свекровь немедленно схватилась за грудь и попросила сына вызвать скорую. Когда я принесла ей воды, она резко оттолкнула стакан и прошептала:
— Не трогай меня. Я знаю, чего ты добиваешься. Тебе было бы легче, если бы меня вообще не стало.
После её ухода на кухне остались осколки разбитого стакана. На столе лежали рулетка и распечатанное объявление о продаже квартиры в нашем доме. Я подняла лист и увидела, что рядом с текстом ручкой приписана предполагаемая цена. Сумма была почти точной.
Именно тогда мне впервые стало не просто неприятно, а по-настоящему страшно.
В последующие недели здоровье Татьяны Сергеевны будто резко пошатнулось. Сначала у неё, по словам Андрея, подскочило давление. Потом начались приступы боли в сердце. Затем она якобы потеряла сознание прямо в магазине. Андрей срывался с работы, мчался к матери, оставался у неё ночевать, а домой возвращался злой, вымотанный, пропитанный запахом чужой квартиры и её успокоительных капель.
— Она одна уже не справляется, — повторял он. — Ты видишь, до чего довело твоё упрямство?
— Моё упрямство поднимает ей давление?
— Стресс поднимает.
— Тогда ей нужно к врачу.
— Она боится больниц.
— Зато продажи двух квартир и переезда она почему-то не боится?
После таких слов Андрей обычно резко хлопал дверью и уходил в другую комнату.
Я действительно беспокоилась за Татьяну Сергеевну. При всех наших конфликтах я не желала ей беды. Я предлагала нанять сиделку или помощницу по дому, установить тревожную кнопку, временно перевезти её к нам, пока она проходит обследование. Но каждый мой вариант отвергался почти сразу. Единственным настоящим лекарством, если верить свекрови, оставалась продажа моей квартиры.
Однажды вечером я решила заехать к ней без предупреждения. Андрей сказал, что у матери сильная аритмия, она лежит и почти не может подняться. Я купила продукты, лекарства, взяла с собой всё необходимое и поехала помочь. На звонок долго никто не открывал, хотя из-за двери отчётливо слышалась музыка. Наконец замок щёлкнул, и на пороге появился незнакомый мужчина лет шестидесяти в домашней рубашке. В руке он держал бокал шампанского.
— Вам кого? — спросил он.
— Татьяну Сергеевну.
Мужчина повернул голову в сторону комнаты.
— Танечка, это к тебе!
Через несколько секунд появилась свекровь. На ней было тёмно-зелёное платье, волосы аккуратно уложены, щёки розовые. За её спиной виднелся накрытый стол, ваза с цветами и ещё двое гостей.
— Мария? — растерянно сказала она. — Почему ты не предупредила, что приедешь?
— Андрей сказал, что вы лежите с аритмией и не можете встать.
Мужчина неловко поставил бокал на тумбочку.
— Мне уже полегчало, — быстро ответила Татьяна Сергеевна. — Таблетки подействовали.
— Настолько хорошо, что можно пить шампанское?
— Не устраивай сцен перед людьми.
— Где Андрей?
— Уехал по делам.
Я опустила пакет с лекарствами на пол возле двери.
— Передайте ему, что я заходила.
— Мария, подожди…
Но я уже спускалась по лестнице.
На улице шёл мокрый снег. Крупные белые хлопья тут же таяли на асфальте, машины мягко шуршали по лужам, а во мне поднималось странное, ледяное спокойствие. Я вдруг ясно поняла: всё это время Татьяна Сергеевна играла роль больной и беспомощной женщины. А Андрей либо знал об этом, либо упорно предпочитал не замечать очевидного.
Дома я долго сидела на кухне в темноте и слушала, как в тишине тикают бабушкины настенные часы. Андрей вернулся уже после полуночи.
— Где ты был? — спросила я.
— У мамы.
— Я сегодня к ней заезжала.
Он замер, не успев снять куртку.
— И что?
— У неё были гости. Музыка, шампанское, мужчина в домашней рубашке. Для женщины при смерти она выглядела на удивление бодро.
Андрей раздражённо бросил ключи на полку.
— У маминой подруги день рождения. Они просто посидели.
— Ты сказал, что она лежит с аритмией.
— Утром ей было плохо. Вечером стало лучше.
— А ты где был?
— По работе.
— Тогда почему сказал, что находишься у матери?
— Я не обязан перед тобой отчитываться за каждый шаг!
Его крик ударил по квартире так резко, что я невольно вздрогнула. За три года нашего брака Андрей впервые повысил на меня голос. Он сам это понял, я увидела по его лицу. Но извиняться не стал. Просто прошёл в спальню и запер дверь.
Я осталась в прихожей и смотрела на его ботинки. С них стекала грязная талая вода, оставляя мокрые следы на бабушкином паркете.
Через несколько дней Андрей будто подменился. Он стал мягким, внимательным, принёс цветы, заказал ужин из ресторана, предложил на выходные съездить в загородный отель. Я чувствовала, что за этой внезапной нежностью наверняка что-то скрывается. И всё же позволила себе поверить, что он испугался потерять нас, наш дом, нашу семью.
В субботу мы гуляли по заснеженному парку, пили горячий кофе из бумажных стаканчиков, вспоминали первое свидание. Андрей держал меня за руку, улыбался и говорил, что устал от ссор.
— Я не хочу воевать с тобой, — сказал он вечером. — Ты самый близкий мне человек.
— Тогда прекрати возвращаться к разговору о продаже квартиры.
— Хорошо, — кивнул он. — Не будем продавать прямо сейчас.
Я остановилась.
— Что значит «прямо сейчас»?
— Мария, я говорю о компромиссе. Можно оформить предварительное согласие, а окончательное решение принять потом.
— Если решения нет, зачем что-то оформлять?
— Чтобы мама успокоилась.
— Ты предлагаешь мне подписать документ ради того, чтобы твоя мама перестала нервничать?
— Он тебя ни к чему не обязывает.
Я посмотрела на него и в тот же миг поняла: весь этот день, вся прогулка, кофе, воспоминания, нежные слова — всё было подведением к одной этой фразе.
— Покажи документ.
Андрей достал из сумки папку.
Это оказалось вовсе не предварительное согласие. Передо мной лежала доверенность, по которой он получал право представлять мои интересы при продаже квартиры, подписывать бумаги, заключать договор и получать часть документов без моего личного участия. Я медленно прочитала текст один раз, потом второй. Затем подняла на него глаза.
— Ты правда решил, что я не умею читать?
Он заметно побледнел.
— Риелтор сказал, что это обычная форма.
— Ты хотел получить возможность продать мою квартиру.
— Без твоей подписи всё равно ничего не случится.
— Но подпись ты рассчитывал получить сейчас. Пока рассказывал, как сильно я тебе дорога.
— Не переворачивай всё.
Я аккуратно положила доверенность на стол.
— На этом разговор закончен.
И тут Андрей сорвался.
— Мария, я устал жить в музее твоей бабушки! — выкрикнул он. — Тут кресло нельзя переставить, чашку нельзя выбросить, шкаф нельзя заменить! Всё святое, всё неприкосновенное! А я кто в этой квартире?
— Ты мой муж.
— Нет. Я здесь как квартирант, который должен быть счастлив, что его вообще пустили!
— Я никогда тебе такого не говорила.
— Тебе и не нужно говорить. Ты показываешь это каждый день.
Я стояла перед ним и чувствовала, как внутри медленно поднимается тяжёлая, липкая вина.