Мать, дескать, можно и потерпеть, убеждал себя он: видится с ней не так уж часто. А Людмила — его супруга — всегда рядом, и именно она всё чаще, уже не скрывая раздражения, требовала, чтобы он перестал прятаться за маминым авторитетом и посмотрел правде в глаза: «Твоя мать пользуется тобой, а теперь через тебя — и нами!». И действительно, Валентина умело давила на сына: напоминала о долге, играла на чувстве вины, которое годами в нём взращивала. Самым обидным для Людмилы было то, что теперь это касалось не только его — пусть и косвенно, через его бесхарактерность, через неспособность твёрдо сказать «нет».
Валентина с поразительной регулярностью находила повод обратиться к Михайлу: то ей срочно требовалась помощь с ремонтом в её хрущёвке, хотя сил и здоровья ей было не занимать; то нужно было отвезти её на дачу; то купить дорогое лекарство, потому что «в наших аптеках одна химия». И нередко эти просьбы больше походили на требования — чрезмерные и беспардонные. Однако сама она считала это само собой разумеющимся и говорила без тени смущения: «У тебя жена не бедная, можешь матери помочь, не скупись!». После нескольких шумных и изматывающих ссор Михайло решил больше не посвящать Людмилу в материнские просьбы. Он предпочитал действовать тихо, полагая, что таким образом убережёт семью от конфликтов и сохранит зыбкое подобие покоя.
Людмила не собиралась проверять каждый его шаг или считать каждую гривну — да и не могла: у обоих был собственный доход, общие траты они обсуждали вместе, остальное каждый решал сам. Михайло вроде бы откладывал деньги на совместные планы, ничего подозрительного она не замечала. Конечно, она понимала, что Валентина просто так сына не отпустит, но в глубине души надеялась: если он и уступает, то лишь в мелочах, не способных пошатнуть основу их жизни.
Однако вскоре выяснилось, что и вопрос с юбилеем матери он решил точно так же — за её спиной. Валентина давно подбиралась к теме окольными путями: тяжело вздыхала, бросала намёки. «У вас такая просторная квартира, вот бы там отметить мой день рождения по-настоящему…» — мечтательно произносила она. «Хочется отпраздновать дома, по-семейному, — добавляла она, делая жалобные глаза. — В кафе дорого, да и в ресторане кто угодно может испортить тебе тарелку».
— А что мешает отметить у себя? — настороженно поинтересовалась тогда Людмила.
— Ты же видела мою квартиру! — с обидой отозвалась Валентина. — У меня друзей много, всех не пригласить нельзя, а места совсем мало. А у вас — просторно, всем хватит.
Людмила не стала изображать восторг. Она спокойно, но жёстко пресекла разговор:
— Такие даты лучше праздновать в кафе. Иначе кто будет стоять у плиты? Юбилярша? И кто потом всё это уберёт?
Даже попытки свекрови запугать рассказами о «страшной антисанитарии» в общепите на неё не подействовали. Людмила лишь равнодушно заметила, что риски есть везде и паниковать бессмысленно.
Валентина уже решила, что затея провалилась. Но тут судьба подбросила ей удачу: как раз на её юбилей невестка уезжала в командировку. День рождения выпадал на четверг, а Людмила возвращалась только в субботу. Та была уверена: если свекровь и решит устроить праздник, то сделает это у себя, а потом сама же будет разбираться с последствиями. Но расчётливая Валентина воспользовалась отсутствием невестки мгновенно. Едва Людмила уехала, она принялась убеждать сына, давить на жалость и долг. И Михайло, не выдержав напора, согласился. «Жены всё равно нет, она ничего не узнает, я всё уберу!» — уверяла мать, обещая, что после торжества квартира будет выглядеть безупречно. Возможно, она и правда рассчитывала всё быстро привести в порядок и сделать вид, будто ничего не случилось.
Только Людмила, стоя посреди разгромленной гостиной, не могла представить, как можно было скрыть запах табака, пятна вина на паркете и размазанный по дивану майонез. Дым въедается в шторы и мебель, пропитывает сам воздух — его не вытравить за пару часов. И разве Михайло не знал, что она категорически запрещает курить даже на балконе? Для неё это было принципом, неприкосновенной границей в собственном доме.
Все их попытки «провернуть тихо» рухнули с оглушительным треском. Разразился тот самый скандал, который, возможно, Валентина и провоцировала — чтобы окончательно поссорить сына с женой. Она держалась так, словно хозяйкой была именно она, размахивала руками, осыпала Людмилу упрёками, будто это в её квартире кто-то устроил погром.
Наконец из кухни появился Михайло — бледный, растерянный. Он попытался встать между ними, словно живой щит.
— Не трогай меня! Успокой лучше свою жену! — потребовала мать, указывая на Людмилу так, будто та была истеричкой, а не хозяйкой, обнаружившей разорённый дом.
Михайло нерешительно приблизился к супруге, виновато протянул руку и тихо произнёс:
— Людмила, давай успокойся.