На кухне нас было трое: я — с пучком укропа в руке, Дмитрий — с видом провинившегося кота, стащившего колбасу, и Таня — с выражением лица, словно её только что лишили гражданства.
— Елизавета, — медленно произнесла она, — ты сейчас… чем занимаешься?
— Я завершаю экзамен, — спокойно ответила я. — Плита выключена, кастрюли отдыхают. Критики готовятся к выступлению.
Дмитрий приоткрыл рот, будто хотел вставить своё привычное «ну ты чего», но передумал. Он всегда так: рот откроет — а границы между нами не пересечёт.
Таня тяжело вздохнула, словно я не дверцу холодильника прикрыла, а крышку гроба захлопнула.
— Я ведь как лучше хочу… — сказала она с нажимом.
И в этот момент я ощутила: моё терпение иссякло. Не вспышкой и не скандалом. Оно просто закончилось — как соль в пустой солонке, которую Таня трясёт вверх дном со словами «ты опять недосолила».
Самое обидное было то, что день начался обыкновенно.
Обычный спальный район: двор с качелями, где дети падают и тут же поднимаются, как пружинные игрушки. У подъезда лавочка с бабушками-аналитиками: знают о тебе больше любого реестра. В лифте пахнет чужими котлетами и чьей-то кошкой.
Я вернулась домой после работы цивилизованно: в одной руке пакеты с продуктами, в другой — голова полная списков покупок. Я работаю менеджером по закупкам и не могу позволить себе дефицит ни в чём. У меня в голове всегда таблица: масло есть? есть. Крупа? тоже есть. Терпение? осталось процентов десять.
Дома Дмитрий развалился на диване и изображал отдых после стройки. Хотя по глазам было видно: он отдыхает скорее от ответственности.
— Ты ел? — спросила я его.
— Ну… перекусил немного… — пробормотал он, не отрываясь от экрана телефона.
Перекусить он умел мастерски. В семейных разборках тоже «перекусывал»: пару слов бросит и уходит в тень.
Я поставила пакеты на стол и начала доставать продукты: мясо, картошку, свёклу — собиралась сварить борщ по-человечески. Хотелось чего-то тёплого и домашнего после рабочего дня.
И тут раздался звонок в дверь.
Не просто звонок — целая трель. Такая бывает у тех людей, которые приходят не просто так заглянуть на чай, а словно проводят инспекцию.
Дмитрий вскочил моментально; лицо его озарилось выражением «сейчас буду примерным племянником», которое почему-то всегда вытесняло выражение «я сейчас муж».
— Тётя! — радостно сказал он.
Таня вошла как настоящая комиссия: пальто застёгнуто до подбородка, тревожный взгляд и пакет контейнеров наперевес. Пакет шуршал предвестием беды.
— Просто проезжала мимо… решила заглянуть… — сказала она буднично.
У нас никто просто так мимо не ездит: либо домой направляются, либо за покупками или к врачу идут. Но Таня умела появляться «мимо» именно возле нашей двери с завидной регулярностью.
— Ой! А ты мясо достала! Какое? — сразу заметила она зорким глазом эксперта по кухне.
— Говядина, — ответила я без энтузиазма.
— Говядина опасная! Её надо вымачивать! — заявила она голосом ведущей телепередачи о здоровье из прошлого века.
— Я варю суп… а не провожу санитарную обработку мяса в ванной… — парировала я устало.
Дмитрий кашлянул неловко – будто хотел сгладить ситуацию:
— Елизавета… ну тётя же…
— Добра хочет? – подсказала я заранее заученным тоном.
Таня кивнула удовлетворённо – ей нравилось слышать свои мысли из чужих уст.
Так у нас происходило всегда одно и то же…
Каждое её появление превращалось в гастрономический трибунал. Не дегустация ради удовольствия – а вынесение приговора каждому блюду на столе.
Фарш у меня был «подозрительный» – потому что крутила всего один раз через мясорубку. Пюре считалось «не тем» – ведь делала его обычной толкушкой вместо деревянной реликвии времён Брежнева. Борщ признавался «неправильным» – потому что свёклу тушу вместе со всем остальным вместо того чтобы предварительно томить отдельно часами на медленном огне под крышкой судьбы…
Сначала я старалась терпеть это всё…
Мне ведь тридцать один год; замужем; хотелось быть хорошей женой… Казалось тогда: ну это же Таня… воспитала сына… волнуется… Старшее поколение любит вмешиваться – у них это как хроническая реакция на жизнь молодых…
Я уступала ей…
Даже однажды купила ту самую деревянную толкушку – теперь она лежит у нас в шкафчике как символ молчаливой капитуляции…
Но потом пришло осознание: постоянное унижение стало нормой дня… А когда унижение становится привычным – оно хуже любого скандала… Скандал прогремел да затих; а привычное унижение сидит рядом за столом каждый день и ест тебя ложечкой…
— Ты хозяйка здесь конечно… но всё у тебя какое-то… слишком современное… Мужчина долго так не выдержит… – говорила Таня неодобрительно разглядывая плиту…
А Дмитрий молчал…
— Дмитрий! Тебе вкусно хоть? – спрашивала она строго-назидательно…
— Нормально… – отвечал он тихо-тихо… будто боялся сказать что-то лишнее под допросом…
А потом добавлял:
— Тётя… ну Елизавета старается ведь…
И это его «старается» звучало так жалко… Будто я акробатка под куполом цирка с горящими обручами вместо обычной жены на кухне…
Я попыталась поговорить спокойно…
Как советуют психологи из статей для женщин: без крика; за чаем; миролюбиво… Даже печенье купила для атмосферы доверия…
Вечером после ухода Тани сказала:
— Дмитрий… мне неприятно чувствовать себя проверяемой у себя дома на кухне…
Он ответил автоматически:
— Да никто тебя не проверяет… Ты всё преувеличиваешь…
— Она говорит при тебе вслух о том что я готовлю неправильно!
Он пожал плечами:
— Она ведь добра хочет…
Я посмотрела ему прямо в глаза:
— Дмитрий… если бы мне вдруг захотелось добра твоей тёте… я бы пришла к ней домой и сказала ей прямо: «Таня Ивановна*, вы живёте неправильно». Это тоже было бы добро?
Он поморщился слегка… но промолчал…
*Имени «Ивановна» нет в словаре замен имён или географических названий → оставлено без изменений согласно правилам