Воскресное утро у нас начинается с Виктории. Не с трели будильника и даже не с запаха кофе. Сначала просыпается она. Ровно в половине восьмого из своей кроватки доносится её голос — не плач и не зов.
Она что-то шепчет на своём языке, тихо посмеивается, потом снова продолжает разговор. Год и пять месяцев, а уже существует отдельный мир, куда нас с Оксанкой впускают только по настроению.
Я лежу, прислушиваюсь. Оксанка ещё спит, подложив ладонь под щёку; светлые пряди рассыпались по подушке. За окном октябрь, седьмой этаж, над крышами виднеются верхушки тополей. Листва почти вся облетела, на ветках осталась лишь рыжеватая пыль, которую по привычке называют листьями, хотя это уже не они.
Виктория на минуту притихла, а затем вновь произнесла что-то — громче, с явной вопросительной интонацией. Будто добивается ответа от кого-то, кто скрывается в потолке.
Я поднялся, накинул толстовку и вышел в коридор. У стены в прихожей стоял один ботинок Виктории — маленький, красный, на липучке. Второй исчез ещё вчера вечером, пока мы отвлеклись. Мы искали его добрых полчаса, но безрезультатно. Переступив через сиротливо стоящую обувь, я направился к дочке.
Она сидела, держась за прутья кроватки, и смотрела на меня так, словно я наконец соизволил вступить в диалог.
— Доброе утро, — сказал я.
— А, — отозвалась она. В этом звуке умещалось всё сразу.
День набирал ход. Виктория съела кашу — точнее, треть порции, а остальное аккуратно распределила ладонью по столешнице и взглянула на меня с видом человека, который поступил безупречно. Потом самостоятельно слезла со стула — уже умеет — и зашагала в коридор. Оксанка появилась на кухне ближе к девяти, взяла свою синюю кружку в белый горох — подарок мамы, который она никому не доверяет, — налила кофе и прислонилась к подоконнику, наблюдая, как я вытираю стол.
— Сегодня она рано, — заметила Оксанка.
— Уже в половине восьмого вела переговоры.
— С кем же?
— Понятия не имею. Похоже, с потолком. Судя по всему, разногласия там серьёзные.
Оксанка улыбнулась и сделала глоток.
Вот так выглядит наше воскресное утро в трёшке. Семьдесят два квадрата, седьмой этаж, новостройка на северной окраине. Когда я сюда переехал, вокруг были лишь строительные ограждения и грязь. За окном — площадка, кран, грохот с шести утра. Потом двор привели в порядок, высадили деревья, внизу открылся магазин. Район стал обжитым, и мы привыкли.
Ипотеку я закрыл три года назад, в декабре. В банк поехал один: подписал последние бумаги, получил справку о полном погашении и вышел на улицу.
Стоял мороз, с неба сыпалась какая-то взвесь — вроде снег, но до асфальта не долетает. Я задержался на крыльце, держа в руке прозрачный файл с документами. Две страницы мелким шрифтом, печать. Минуты три просто стоял. Люди проходили мимо, кто-то задел плечом и даже не заметил. Я не обиделся. Смотрел на бумагу и повторял про себя: теперь это действительно моё.
А потом направился домой.
Елена назвала эту квартиру клеткой.
Она произнесла это в тот вечер, когда всё уже было ясно без дополнительных слов. Октябрь 2021 года, почти ровно пять лет назад. Мы сидели на кухне: не напротив друг друга, а в противоположных углах — она устроилась на подоконнике, поджав ноги, я — на табуретке у стены.
Словно нарочно выбрали самые дальние точки в маленьком помещении. Тогда я поймал себя на мысли: вот насколько мы разошлись, если даже садимся по разным углам.
Она говорила долго — о своей жизни, о том, что здесь всё чужое, о том, что в тридцать шесть пора понять, чего хочешь на самом деле. О том, что время утекает.
Я слушал молча. Примерно за год до того вечера мы перестали спорить. Не примирились — просто замолчали о главном. Обсуждали только быт: купить молоко, оплатить свет, в воскресенье заехать к её маме. И всё. Остальные разговоры так и не случились.
За этот год тишины мы стали посторонними людьми, которые делят стол и постель. Это не драматично и не больно — просто данность, как погода за окном.
— Роман, — сказала она в конце и обвела рукой кухню, коридор, всю квартиру. — Я больше не могу жить в этой клетке.
Я посмотрел на неё. Рыжие волосы, прядь у виска, взгляд мимо меня — куда-то туда, где она, кажется, уже мысленно находилась. Мне было тридцать восемь. Семь лет вместе. Последние два — вот такие.
— Хорошо, — ответил я.
У двери, уже с первой сумкой, она бросила: «Роман, в кладовке коробка с моими вещами, заберу потом, сейчас не до этого». Сначала поехала к матери, потом к подруге. Развод оформили быстро, без суда: детей не было, с имуществом всё решилось просто.
Квартира осталась мне — ипотеку я оформил ещё до свадьбы и все годы платил сам, Елена к этому отношения не имела. При разводе она не возражала, спокойно подписала соглашение о разделе.
Потом это «потом» растянулось на пять лет.