Потом это растянулось на пять лет. Первый год после развода я прожил один.
Сперва учился существовать в тишине. Она казалась непривычной — будто комнаты внезапно стали шире, чем нужно. Идёшь из кухни в комнату, потом обратно, и не покидает ощущение, что в соседнем помещении кто-то должен быть. Но там никого.
Со временем я освоился. Более того, начал ценить это спокойствие. По вечерам читал книги, иногда включал фильм. Готовить на одного оказалось легче, чем я предполагал: не нужно подстраиваться под чужие вкусы, гадать, что понравится, а что останется нетронутым. По субботам заглядывал Мирослав со второго этажа. Мы устраивались на кухне с чаем: он делился новостями про свой огород за городом, я рассказывал о заводских делах. Жизнь текла ровно. Нормально жили.
С Оксанкой я познакомился через год после развода. В магазине у дома, в очереди к кассе. Она стояла впереди с корзиной, выронила телефон — я поднял. Перекинулись парой фраз, сначала ни о чём, потом обсудили район, дальше разговор сам собой потянулся.
Выяснилось, что она из соседнего дома, работает логопедом. Вышли вместе, задержались у входа минут на десять. Было холодно, она застегнула куртку почти до подбородка. Говорила спокойно, без лишних эмоций и попыток произвести впечатление. Именно это и зацепило.
Через неделю снова пересеклись — по вечерам она заходила в тот же магазин, как и я. Опять немного постояли. Я спросил, любит ли она кофе. Она кивнула, но сразу уточнила: в будни возвращается поздно, так что если встречаться — то в выходной. Я согласился. Она сказала: значит, в субботу.
С тех пор прошло четыре года.
Через два года расписались — без пышностей, тихо, только двое свидетелей. Оксанка так хотела, и мне это было по душе. У неё тоже за плечами был брак, давний; она сказала об этом сразу, не вдаваясь в подробности. После загса зашли в кафе неподалёку, ели пироги. День получился тёплым и спокойным.
Полтора года назад появилась на свет Виктория.
Я вспоминаю всё это не случайно: в то воскресенье, в десять утра, зазвонил телефон. Оксанка купала Викторию, из ванной доносились плеск воды и смех дочери. Я стоял у раковины, мыл кружки после завтрака. Телефон лежал на столе, и на экране высветилось имя, которое я не видел уже пять лет.
Елена.
Я не удалял её номер. Не потому, что ждал звонка — просто не трогал. Чтобы понимать, кто звонит, если вдруг. Вот и понял.
Вытер руки полотенцем, ответил.
– Привет, Роман, – произнёс её голос. Чуть ниже, чем я помнил. А может, это просто годы прошли.
– Привет, – сказал я.
Из ванной донеслось: «Виктория, куда, стой».
– Ты как? – спросила Елена. В голосе звучала нарочитая лёгкость — та самая, когда разговор хотят подать как случайный.
– Нормально.
– Я работаю. Переехала, теперь в другом районе. – Пауза. Её фирменная пауза перед главным. – Роман, вообще-то я по делу. У тебя осталась коробка с моими вещами. Хотела бы забрать. Не срочно, просто вспомнила.
Я помолчал несколько секунд. Пять лет. Что там вообще могло сохраниться.
– Коробка на месте, – ответил я. – В кладовке стоит.
– Отлично. – Короткая пауза. – Тогда созвонимся, договоримся, когда удобно?
– Набери в конце недели.
– Роман… – голос стал мягче, ближе. Этот переход я знал слишком хорошо — семи лет достаточно, чтобы выучить такие нюансы. – Ты как живёшь вообще? Всё ещё один?
Я посмотрел в сторону ванной. Оттуда слышалось: «Всё, вытираемся, пошли».
– Нет, – спокойно ответил я. – Не один. Позвони в пятницу, договоримся.
И положил телефон экраном вниз.
Подошёл к окну. За стеклом — октябрь: серое небо, голые тополя. Во дворе пусто, только у дальнего подъезда кто-то выгуливал собаку. Я стоял и думал: пять лет. «Всё ещё один?» — с той самой интонацией, будто ответ ей известен заранее, вопрос задан лишь для приличия.
Она была уверена, что я всё это время жду.
Оксанка вышла из ванной с Викторией. Дочь — мокрая, довольная, пыталась вырваться из рук.
– Кто звонил? – спросила Оксанка, направляясь в комнату одевать Викторию.
– Елена.
Она не замерла — просто остановилась на секунду, словно что-то прикидывая про себя. Потом пошла дальше.
– И? – донеслось из комнаты.
– Хочет забрать свои вещи. Коробка в кладовке стоит уже пять лет.
– Пусть забирает.
Я дождался, пока Оксанка оденет Викторию, пока та убежит по своим делам. Потом Оксанка вернулась на кухню, взяла кружку.
– Оксанка, – сказал я. – Она спросила, живу ли я один.
Оксанка посмотрела на меня своими спокойными синими глазами.
– И что ты ответил?
– Сказал, что нет.
– Правильно, – кивнула она.
Я продолжал смотреть на неё.
– Она приедет за коробкой. Ты будешь дома?
– Хочешь, чтобы я была?
– Да.
– Тогда буду, – просто ответила Оксанка.
Вот за это я её и люблю. За то, что её «тогда буду» всегда означает ровно то, что сказано.