А за то, что её «тогда буду» всегда означает именно это: без обид и условий, просто честный ответ на вопрос.
В четверг вечером я заметил Мирослава во дворе. Он устроился на скамейке у подъезда и смотрел вверх. Октябрьское небо к пяти часам уже густело, по краям становилось лиловым.
Я подошёл и сел рядом.
— Привет. Елена звонила, — произнёс я.
Он перевёл на меня взгляд. Сначала внимательно посмотрел, только потом заговорил. Так у него всегда — никуда не спешит.
— Рассказывай.
Я изложил всё без подробностей: звонок после пяти лет молчания, её вопрос, один ли я, и просьбу про коробку.
— Понятно, — отозвался Мирослав, когда я закончил. Помолчал. — И что ты сам хочешь?
— Ничего. Просто делюсь.
— А. — Он стянул шапку, почесал затылок и снова натянул её. — Роман, совет нужен?
— Нет.
— Тогда скажу только одно. — Он поднялся, застёгивая куртку. — Коробку заранее приготовь. Чтобы при ней не рыться в кладовке.
Я усмехнулся. Мирослав коротко хохотнул в ответ.
— Мудро, — сказал я.
— На том и стоим. Бывай, Роман.
— Давай.
Он скрылся в подъезде. Я ещё немного посидел один. Октябрь стремительно темнел, фонари уже зажглись, в окнах напротив загорелся свет. Потом поднялся и пошёл домой.
В пятницу вечером позвонила Елена. Без вступлений: можно ли завтра к двум? Я ответил, что можно. Она сказала: договорились. Разговор длился меньше минуты.
Позже я вытащил коробку из кладовки. Встал на табурет, нащупал её на верхней полке. Пыль, пожелтевший по краям скотч. Сбоку её маркером выведено: «Моё». Почерк аккуратный, ровный — она всегда так писала. Пять лет простояла там, и пусть. Я поставил коробку в прихожей у стены.
Оксанка вышла, заметила её.
— Это всё, что осталось?
— Да.
Она кивнула и направилась к Виктории. Просто так. Без лишних слов.
Суббота началась с Виктории — в этот раз в четверть восьмого. Вместо привычного разговора с потолком сразу раздалось требовательное: «Па! Па!» Я поднялся первым.
Пока Оксанка готовила завтрак, я одевал Викторию. Та выскальзывала из штанин и что-то увлечённо объясняла. Я соглашался со всем.
Оксанка позвонила маме, сказала, что они приедут вечером. Та что-то уточняла, Оксанка отвечала: «Хорошо, поняла», затем убрала телефон, взяла Викторию и села читать ей книжку про зверушек.
Я вымыл посуду, протёр стол. Заглянул в прихожую: коробка на месте, один ботинок у стены, всё как надо. Телефон показывал половину первого.
Без пяти два я снова вышел в прихожую и посмотрел на коробку. Внутри было спокойно. Не пусто — именно спокойно, как бывает, когда всё разложено по местам.
Домофон пискнул ровно в два.
Оксанка сидела на диване с Викторией, читала про зверушек. Дочка водила пальцем по картинкам. Я стоял у двери.
Нажал кнопку и сказал: «Поднимайся».
Звук лифта. Шаги по коридору. Я открыл дверь раньше звонка — услышал, как шаги замерли у нашей квартиры.
На пороге стояла Елена.
Тёмно-синее пальто, убранные рыжие волосы, лёгкий макияж, ухоженное лицо. Выглядела она хорошо. Посмотрела на меня — в первую секунду с тем выражением, когда человек сверяет реальность со своим представлением. Похоже, совпало: пять лет назад она видела меня в последний раз, изменился я не сильно. Разве что седины у висков прибавилось.
Она улыбнулась — немного вбок, чуть снизу вверх. Эту улыбку я помнил.
— Привет, — сказала она.
— Заходи.
Елена переступила порог и сразу опустила взгляд. У стены лежал маленький красный ботинок Виктории на липучке. Один. Её взгляд задержался на нём секунду, не больше. Потом она заметила коробку.
— О. Уже приготовил.
Пальто она не снимала. Одеваться она умела всегда.
— Роман, — начала она. И в этот момент из комнаты донеслось:
— Ма-а!
Виктория. Услышала незнакомый голос и тут же потребовала объяснений.
Оксанка появилась в дверях комнаты. Виктория у неё на руках, в другой руке — книжка. Светлые волосы, синие глаза, спокойное лицо. Она посмотрела на Елену.
Елена посмотрела на Оксанку. Затем медленно перевела взгляд на Викторию — на эту серьёзную девочку с круглыми щеками, которая разглядывала её без страха и без особого интереса, так, как дети смотрят на незнакомых взрослых: отмечают, оценивают, делают вывод. После этого Елена снова посмотрела на Оксанку.
Всё заняло секунды три. И за эти три секунды я увидел, как в её лице что-то меняется. Не обида и не злость. Скорее пересмотр — будто она мысленно поправляла картину, которую нарисовала по дороге сюда.
— Это Оксанка, — сказал я. — Моя жена. А это Виктория, наша дочь.
— Здравствуйте, — произнесла Оксанка. Ровно, без лишнего — ни тепла, ни холода.
— Здравствуйте, — ответила Елена. Голос не дрогнул, держаться она умела. — Я ненадолго. Только заберу коробку.
— Понятно, — сказала Оксанка. — Тогда хорошего дня.
Елена на долю секунды взглянула на меня — быстро, почти незаметно — и кивнула Оксанке.