— С меня хватит этого балагана! Хочешь покоя — сам таскай тарелки и улыбайся своим родственникам! — слова вырвались из меня, как лезвие скальпеля, когда уже невозможно делать вид, что всё в порядке.
Мирон не сразу оторвался от экрана. Там шла оживлённая политическая дискуссия, и почему-то этот спор звучал куда уважительнее, чем наш разговор.
— И что теперь? — Мирон повернул голову, его голос перекрыл звук телевизора. — Ты собираешься сидеть тут, как королева, и ждать, пока я тебя накормлю?
Я стояла в прихожей, даже не успев снять туфли. Ноги ныли так, будто я целый день таскала не пациентов, а бетонные плиты. Двенадцать часов в операционной — это не просто усталость. Это когда внутри всё шершавое и любое слово может ранить.
— Да, именно так и буду сидеть, — произнесла я спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Если ты решил видеть во мне обслуживающий персонал — вперёд. Посмотришь теперь сам, каково это без меня.
Комната была переполнена чужими людьми. У телевизора расположилась вся компания: Людмила — свекровь с вязанием в руках словно с короной; Арсен с женой Ниной и двумя детьми. Ещё мгновение назад они носились по ковру и вдруг замерли — будто кто-то выключил звук.
Людмила подняла глаза от спиц и прищурилась так строго, словно я явилась не домой после смены, а на допрос без повестки.
— Ирина, что за тон? — произнесла она слово «тон» так же осуждающе, как если бы сказала «грех». — Мы тут сидим ждём тебя… А ты приходишь и начинаешь устраивать сцены.
Я вошла в комнату. Не потому что была храброй. Просто если бы осталась на месте — снова превратилась бы в удобную тень самой себя. А такой я уже была семь лет подряд.
— Может быть уже хватит притворяться? — спросила я тихо и почувствовала ком обиды подступающим к горлу. — Я возвращаюсь после смены домой… А здесь опять «семейный вечер», где почему-то только мне положено всё организовывать. Остальные просто присутствуют.
Нина сразу стала незаметной: опустила взгляд вниз и поправила рукав так старательно, будто там внезапно началась важная жизнь. Арсен шумно выдохнул носом — он всегда делал так в моменты нерешительности. Дети прижались к матери: они чувствовали надвигающуюся бурю лучше любого взрослого.
— Ты перегрелась на работе… Ирочка… — Людмила произнесла это мягко-мягко; но её мягкость была липкой плёнкой: сверху гладко – внутри неприятно вязко. — Мы же родные люди… Тут вообще не обсуждается кто кому чего должен…
— Вот именно! Родные! — у меня сорвался короткий смешок без радости. — Только почему-то «родные» означает одно: я должна всем всё! Я тащу сумки из магазина одна; закупаю продукты; убираю жир со стола; слушаю ваши разговоры сквозь усталость… А потом ночью мою посуду перед новой сменой! И ни разу никто не сказал: «Ирочка, присядь – мы справимся».
Мирон резко вскочил с места – будто его подбросило пружиной.
— Да никто тебя силком не заставляет! – махнул рукой в сторону кухни он раздражённо. – Ну помогла бы немного – вот и всё! Зачем истерику устраивать?
Я рассмеялась глухо – смех больше напоминал кашель.
— «Помогла бы»?.. – повернулась к нему медленно и посмотрела пристально – как будто впервые увидела человека рядом с собой по-настоящему. – Мирон… Я каждый день помогаю! Ты хоть раз задумался о том состоянии, в котором я прихожу домой? Когда голова ватная… Спина болит так сильно… Что садишься на табуретку как старуха? Хоть раз сказал мне: «Отдохни… Я сам»?
Он замер на секунду… Но потом привычное выражение лица вернулось обратно – словно подпорка под покосившуюся стену вновь заняла своё место.
— Преувеличиваешь ты… Из ничего проблему делаешь…
И вот тогда меня пробило окончательно… Не из-за грязной посуды или громкого телевизора… А из-за этого спокойного «из ничего», которое стирало всю мою боль за годы жизни рядом с ним…
Вспомнился прошлогодний день рождения… Тот же день недели… После смены пришла домой уставшая до предела… Голодная… В голове гул… А дома снова гости… детский визг… пустой холодильник… Крошки на кухне… И ни один человек даже взгляда не бросил в мою сторону…
Торт себе купила сама по дороге домой… Сама поставила его в холодильник… Сама съела кусочек ночью тайком… Потому что утром снова нужно было бежать…
Никто даже не спросил: «Ты что праздновать не собираешься?» Они просто «не заметили». Как будто случайно…
И сейчас стоя среди этой комнаты впервые ясно поняла свою роль здесь: молчи — обслуживай — никому не мешай жить…
— Хватит… – сказала я едва слышно…
Но тишина стала такой плотной — казалось воздух можно резать ножом…
Дети замерли окончательно; Нина начала шептать им что-то успокаивающее прямо на ухо — словно пыталась спрятать их звуками своих ладоней…
Первой молчание нарушила Людмила:
— Мирончик!.. Ты слышишь?! Она слышишь как разговаривает?! Я тебе кто?! Я одна тебя растила!! Ночами над тобой сидела!! А она пришла сюда обвинять нас всех!
Мирон метался глазами между мной и матерью — он был сейчас похож скорее на школьника у доски перед строгим учителем…
А доска эта была во мне — во взгляде матери — брате — всей привычке жить удобно для всех кроме меня…
И тут раздался звонок в дверь…
Такой простой бытовой звук прозвучал особенно мерзко — словно сама жизнь говорила: «Ну что ж… Продолжим спектакль?»
Я машинально пошла открывать…
На пороге стояла Роксолана – соседка из квартиры напротив; та самая которая знала обо всех больше участкового инспектора…
У неё всегда было лицо человека пришедшего за сенсацией…
— Ой-ёй-ёй!.. У вас тут чего?.. Скандальчик?
Она вдохнула воздух носом широко — словно ожидала уловить запахи ужина вперемешку со свежими сплетнями…
— Проходите мимо пожалуйста Роксолана Степановна,— сказала я резко,— но она уже заглядывала внутрь коридора взглядом опытного контролёра…
— Та ну шо ты злишся?… Я ж по делу пришла,— сделала вид будто выполняет гражданский долг.— Свет моргает на лестнице постоянно– надо мужчин вызвать посмотреть проводку!… А вы тут значит выясняете?..
Вот это её «значит» оказалось самым противным моментом всего вечера…
Потому что теперь наш конфликт перестал быть семейным делом– он стал достоянием подъезда– тем о чём будут перешёптываться возле мусорных баков или лифта завтра утром…
Но вдруг стало легче…
Пускай знают!
Хватит прятаться!
Хватит изображать «хорошую семью»!
— Да выясняем,— ответила я спокойно.— Потому что надоело быть кухней на ножках для всех входящих сюда гостей!
Роксолана округлила глаза– но неожиданно промолчала ехидство своё фирменное удержав при себе…
Посмотрела вдруг почти тепло:
— Правильно говоришь Ирочка,— произнесла тихо.— Женщина должна уметь сказать «нет»… А то проживёт всю жизнь мебелью среди людей…
Повернулась к Людмиле:
— Люда ну вы тоже подумайте!.. Ирина ведь работает сутками напролёт!… Она живая женщина а не робот!
Лицо Людмилы налилось краской:
— Кто вы такая чтоб нас учить?! Мы семья!!! Не вмешивайтесь!!!
Роксолана ответила спокойно:
— Та кто-кто?… Та та которая через стенку вас каждый вечер слышит!…
Развернулась резко– хлопнула дверью так сильно– стекло серванта задрожало от удара…
После её ухода наступило другое молчание– тяжёлое– наполненное последствиями сказанного вслух…
Арсен начал торопливо собирать детей; Нина суетилась бормоча детям про куртки– будто одежда могла защитить её от слов взрослых людей…
Через десять минут их уже не было дома…
Остались мы втроём: я– Мирон– да Людмила которая сидела теперь как обиженная королева без трона– дыша короткими глотками воздуха словно ей стало тесно жить здесь дальше…
— Ну довольна теперь? – спросил Мирон тихо обращаясь ко мне но глазами продолжая искать поддержки у матери…
Я посмотрела прямо ему в лицо:
— Впервые за многие годы честно сказала вслух насколько мне плохо.… Если это называется довольством–– то да.… Больше молчать точно не буду.…
Людмила поднялась медленно взяв свою вечную маленькую сумочку–– ту самую которую всегда держала рядом–– словно собиралась уходить принципиально навсегда…
С пафосом театральной актрисы обратилась к сыну:
–– Мирончик!.. Видишь как она себя ведёт?! Она хочет тебя от нас отрезать!!
Я чуть было вслух не подтвердила “Да хочу”–– но вовремя остановилась.…
Мне ведь нужна была вовсе не победа над ними словами.…
Мне нужна жизнь где вечером кухня больше никогда меня не убивает.…
Мирон долго молчал.… Потом тяжело вздохнул–– как будто проглотил камень:
–– Мам.… Иди домой.… Сейчас.…
Она посмотрела сначала на него–– взгляд полный предательства.…
Потом перевела глаза на меня–– полные разрушенного храма.…
–– Это ещё далеко не конец,… – прошептала она уходя прочь.…