Дверь захлопнулась. В квартире повисла такая тишина, что я услышала, как в груди отзывается каждый удар сердца.
Мы с Мироном стояли напротив друг друга, словно вдруг поняли: наши слова больше не совпадают, как будто мы говорим на разных языках.
— Либо ты учишься быть мужем, — сказала я прямо, не отводя взгляда, — либо мы расходимся. Не когда-нибудь потом. Просто расходимся.
И в его глазах я увидела не гнев. Страх. Настоящий, без маскировки. Не за Людмилу и не за мнение соседей. За меня — как за человека, а не удобную функцию. За ту, что наконец начала говорить вслух.
Следующие два дня в доме царила странная настороженность. Мирон возвращался с завода поздно вечером, бросал короткое «устал» и исчезал в ванной — будто вода могла смыть сказанное. Телевизор включал почти неслышно. На кухню заходил так же осторожно, как будто входил в кабинет начальника — быстро и без задержек. Людмила не звонила ни разу. И это молчание казалось подозрительным — как штиль перед бурей.
Я сидела на кухне и вертела в руках пустую кружку. Забавно: когда вокруг шум и суета — мечтаешь о покое. А когда он приходит — становится жутко: слишком отчётливо слышишь собственные мысли.
Впервые за долгое время я просто сидела без дела. Не мыла посуду, не убиралась за кем-то — просто позволила себе быть.
И тут раздался звонок телефона.
— Ирина? Привет! Это Юрий, — прозвучал знакомый голос.
Юрий из нашего отделения: высокий, всегда немного помятый на вид — словно спит прямо на дежурстве в ординаторской, но руки у него были уверенные и точные. Он недавно перевёлся к нам и обладал этой редкой способностью говорить так, будто жизнь может быть яркой.
— Ты жива после вчерашнего? — спросил он с лёгкой усмешкой.
Я невольно улыбнулась:
— Жива-то жива… Но ощущение такое, будто меня хорошенько протащили по полу.
— Значит всё сделала правильно, — ответил он спокойно. — Иногда лучше один раз громко хлопнуть дверью, чем сто раз молча терпеть. Слушай… Завтра собираемся в кафе у парка после смены. Неофициально так… Приходи?
Я замялась: мне почти никогда не удавалось выбраться «просто так». Всегда было «надо домой», «надо приготовить», «надо убрать». Это вечное «надо» висело надо мной табличкой с надписью «обязанность».
— Я подумаю… — пробормотала я.
— Думай недолго! Ты ведь человек живой… Тебе тоже нужен воздух! — сказал он с лёгким смешком.
Позже вечером Мирон пришёл домой и сел к столу с газетой в руках – хотя читать её никогда не любил; скорее использовал как щит между нами.
— Завтра я могу пойти встретиться с коллегами после работы… В кафе… — произнесла я между делом.
Он поднял взгляд:
— С какими коллегами?
— Просто встреча после смены… В кафе возле парка…
Он нахмурился:
— Зачем?
Слово прозвучало так резко и осуждающе, будто речь шла о преступлении.
— Потому что я тоже человек… И хочу хоть раз провести вечер вне кухни или роли домработницы…
Он промолчал пару секунд и затем быстро спросил:
— Кто там будет?
— Наши все… И Юрий тоже…
Имя «Юрий» ему явно резало слух – хотя он пытался скрыть это под язвительными шутками с прищуром глаз; но мне уже хватало опыта отличить насмешку от попытки принизить меня.
— Ага… Этот Юрий…
Я повернулась к нему:
— Что ты хочешь этим сказать?
Он снова спрятался за газетой:
— Да ничего… Ну вы там посидите-посмеётесь… А мне что делать? Дома сидеть ждать?
Я спокойно ответила:
— Не жди тогда… Пойдём со мной…
Он фыркнул:
— Мне туда? Слушать ваши врачебные байки про операции? Зачем я там нужен?
Я выдержала паузу и сказала почти мягко – настолько горьким был этот момент:
— Вот именно… Ты там незачем… А себе – нужна…
Мирон ударил ладонью по столу – но уже без прежней решимости:
— То есть пойдёшь одна?
Я кивнула:
— Да… Без тебя…
И всё-таки пошла туда сама – впервые за долгое время позволив себе это просто потому что захотелось самой себе принадлежать хоть немного времени.
Вечер оказался неожиданно лёгким: коллеги смеялись друг над другом и спорили о жизни после смены; обсуждали усталость так легко – словно она была частью профессии наряду со стетоскопом или халатом. Я сначала чувствовала себя чужой – привычка такая: сидеть тихо да поменьше места занимать… Но потом вдруг поймала себя на том моменте – смеюсь по-настоящему!
Юрий приносил мне чай без слов; подавал салфетки всякий раз когда я нечаянно пачкалась; рассказывал истории про пациентов так живо – что даже страшное становилось человеческим… И тогда внутри возникло неприятное признание: рядом с ним я снова ощущаю себя женщиной… а не функцией для быта…
Когда мы вышли подышать воздухом на улицу – он посмотрел пристально прямо мне в глаза:
— У тебя взгляд такой… Будто внутри целая жизнь спрятана… Только никому её не показываешь…
Я отвела глаза:
— Не надо этого сейчас… Юра…
Он покачал головой без улыбки:
— Я ничего такого… Просто рядом хочу быть… Чтобы тебе стало легче…
Слова были простые до боли – но именно такие ранят сильнее всего…
Когда вернулась домой – было темно; Мирон сидел в кресле перед выключенным телевизором как следователь перед допросом…
Он спросил глухо:
— Ну что? Погуляла?
Я честно ответила:
— Да… Всё прошло нормально…
Он уточнять не стал – вопрос повис сам собой:
«С ним?»
Я больше не собиралась оправдываться за то что живу своей жизнью…
Ответила твёрдо:
– И с ним тоже был вечер проведён… Он мой коллега… И да – друг…
Мирон вскочил резко и начал метаться по комнате взад-вперёд прежде чем остановиться напротив меня со словами:
– А тогда кто же я тебе?..
– Муж ты мне… Только ведёшь себя так будто нанял меня работать у тебя дома…
Его лицо побледнело заметно…
– Назло всё делаешь?..
– Нет! Я делаю это ради себя! Потому что имею право на людей вокруг себя! На разговоры! На обычный вечер вне кухни! Я больше никому ничего доказывать не обязана!
В его взгляде смешались обида с ревностью и страхом потерять контроль над ситуацией…
– Ты его любишь?.. – выдохнул он наконец-то через силу; слово далось ему тяжело…
Этот вопрос завис между нами остро как лезвие ножа…
И тут снова прозвенел звонок в дверь…
Выходной день только начался: тишина ещё держалась дома; чашка кофе стояла нетронутая на столе; а звонок звучал точно нажали кнопку «усложнить».
– Ирочка! Открывай!.. – донёсся голос из-за двери…
Дверь распахнулась прежде чем успела подумать дважды: на пороге стояла Людмила вся застёгнутая до подбородка пуховиком; лицо строгое до официальности; рядом две неподъёмные сумки (одна клетчатая старая-дорожная перемотанная изолентой), плюс пакеты тянулись хвостом позади неё шуршащие от тяжести вещей внутри…
– Ну здравствуй же ты моя дорогая!.. Осень длинная нынче пошла да съём дорого стоит!.. Так что готовьтесь принимать гостью до весны минимум!
Внутри у меня всё оборвалось привычным холодком: словно кто-то нажал старую кнопку тревоги ровнёхонько туда где вчера ещё теплилось дыхание свободы…
– У нас?.. Вы хотите пожить у нас?.. – переспросила я растерянно как человек которому внезапно под ноги положили лёд вместо пола…
Она уже переступила порог уверенно словно входила к себе домой а вовсе не ко мне…
– А где же ещё?! У меня обстоятельства сложились непредвиденные! Соседка квартиру продала новую хозяйку заселили срочно выселиться велели!.. Мне теперь по подъездам ночевать?! У меня сын есть вообще-то!
Под пальцами похолодел ключ от двери — захотелось тихо закрыть её обратно — без скандалов — просто закрыть шкаф где всё рушится само собой…
Из спальни вышел Мирон — сонный весь — спортивные штаны — лицо растерянное — но увидев мать сразу собрался внутренне — включился тот самый режим послушного сына рядом с ней всегда проявляющийся автоматически…
– Ма?.. Ты чего?.. С вещами пришла?..
Людмила даже головы к нему не повернула — говорила уверенно как кассиру билетному а не сыну родному…
– Конечно пришла жить сюда!.. Комната есть свободная? Отлично значит!
А я стояла неподвижно думая только об одном: вот сейчас мы узнаем кто здесь взрослый человек а кто мальчик навсегда оставшийся под маминым крылом…
Мирон заговорил осторожным голосом человека ступающего по тонкому льду жизни—
– Мамуль ну подожди немного… Надо бы это обсудить сначала c Ириной—
Она резко повернулась к нему прищурившись—