– Михайло любил сына. Я это видел — когда он о нём говорил. Случалось нечасто, но всё же… Повторял, что парень сообразительный, вдумчивый. В шахматах, мол, силён.
– Он когда-нибудь собирался сказать? Мне?
– Не знаю. – Владислав медленно покачал головой. – Скорее всего, нет. Он часто отмахивался: «Пусть всё остаётся как есть». Меня это бесило.
– Он был трусом.
Владислав спорить не стал.
Они просидели ещё немного. Перекидывались пустяками — о погоде, о том, что бюро Владислава перебралось в новое помещение. Слова звучали формально, лишь бы не повисла неловкая пауза, лишь бы разговор дошёл до естественного конца. Наконец Юстина поднялась и застегнула пальто.
– Владислав. Если захочешь позвонить — не звони. Пока не нужно.
Он кивнул. Понял без лишних объяснений.
Вернувшись домой, она долго стояла в прихожей, так и не сняв верхнюю одежду.
Из зеркала на неё смотрела женщина в возрасте с усталым взглядом. Шестьдесят один. Тридцать три года вместе. Учительница, методист, мать, бабушка. Юстина.
Юстина.
Она усмехнулась — сухо, почти без раздражения. На злость уже не осталось ни жара, ни сил. Злость — это когда внутри кипит. А у неё было другое ощущение. Будто её годами вели по привычной дороге, а потом внезапно сказали: «Ты шла не туда». Дорога та же, шаги те же, ни одного предупреждения — и всё равно не туда.
Она сняла пальто, аккуратно повесила на крючок.
На кухне разогрела суп. Ела медленно, не чувствуя вкуса. Потом достала ту самую ксерокопию.
Житомир. Три часа в пути.
Алина узнала случайно.
Юстина не собиралась посвящать её — по крайней мере, пока сама всё не осмыслит. Но на следующей неделе Алина явилась без предупреждения: «Соскучилась, мам, что тут такого», — и заметила на столе копию. Рядом лежала раскрытая папка с фотографиями — Юстина оставила её по рассеянности.
Алина взяла снимок. Вгляделась. Потом другой.
– Кто это?
Юстина не стала придумывать оправданий.
Она изложила всё спокойно, по порядку: сейф, папка, письма, свидетельство о рождении, ключи. Владислав. Двенадцать лет он знал.
Алина слушала молча. По её лицу проходили перемены: сначала недоумение, затем понимание. А потом — что‑то третье, чему Юстина не могла подобрать названия.
Когда рассказ закончился, Алина поднялась, прошлась по кухне, остановилась у плиты.
– Мне… – начала она и осеклась.
– Я понимаю.
– Нет, мам, ты не понимаешь, что сейчас сказала. – Голос Алины звучал тихо, но натянуто, как струна перед разрывом. – Мне тридцать три, и у меня есть брат, о котором я не знала.
– Сводный.
– Да какая разница — сводный! – Алина резко повернулась. – Ему пятнадцать. Он живёт в Житомире. Возможно, он считает, что у него никого нет, кроме матери. А у него есть я. Есть Богдан. Есть Николай. Есть семья, о которой он ничего не знает.
– Алин…
– И ты собираешься молчать?
Юстина не ответила.
– Мам. Ты правда собираешься молчать?
– Я не знаю, – наконец произнесла она. – Честно, не знаю. Каждый день думаю об этом. Представляю: приезжаю, звоню. Открывает женщина. Или мальчик. И что я скажу? «Здравствуйте, я жена вашего отца»? Это же… в голове не укладывается.
– Да ничего из этого не укладывается! – Алина закрыла лицо ладонями. – Папа был… обычным человеком. Я так считала. А он всю жизнь… – она не договорила.
Обе замолчали.
С улицы доносился шум. Юстина слышала сбивчивое дыхание дочери.
– Она знала о тебе? – спросила Алина спустя паузу. – Эта Елизавета.
– Не знаю.
– Нужно выяснить.
– Алина.
– Мам, нужно. Хотя бы ради мальчика. Он потерял отца. И мы тоже. Это общее горе, нравится тебе это или нет.
Общее горе.
Юстина смотрела на дочь: прямая спина, напряжённые плечи. Алина была удивительно похожа на отца — те же тёмные брови, та же привычка склонять голову, когда задумывается. Раньше Юстина не придавала этому значения. Теперь всматривалась и думала: а есть ли у того мальчика в Житомире что‑то от Михайло?
– Мне страшно, – тихо сказала она.
Алина опустила руки, подошла ближе и села рядом.
– Мне тоже, – призналась она. – Очень страшно. Но ещё страшнее оставить всё как есть и потом жалеть.
Они отправились вместе. В субботу, ранним утром, на машине Алины.
Юстина всю дорогу молчала, глядя на трассу. Алина время от времени что‑то говорила — о погоде, о пробках, о Николае, которого оставила с Богданом. Ответы были короткими.
Где‑то за Звенигородка Алина свернула к заправке. Вернулась с двумя стаканами кофе, один протянула матери.
– Ты сегодня ничего не ела.
– Не хотелось.
– Нам ещё почти час. Выпей хотя бы кофе.
Юстина сделала несколько глотков. За окном тянулись апрельские поля — влажные, серые, с редкими берёзами вдоль дороги.
– Если она нас не впустит — настаивать не будем.
– Хорошо.
– Если мальчик окажется дома и не захочет выходить — тоже не будем давить.
– Мам, я понимаю.
– Мы едем не разбираться. Мы едем… – она замолчала. – Даже не знаю зачем. Наверное, потому что иначе нельзя.
Алина ничего не сказала. Она чувствовала то же самое.
Житомир встретил их хмурым небом и запахом весны — влажной земли и прелых листьев. Навигатор вёл по чужим улицам: мимо пятиэтажек, магазинов, детской площадки с перекошенными качелями.
Обычная советская пятиэтажка с металлическими дверями подъездов. Четвёртый подъезд. Квартира тридцать четыре, третий этаж.
Юстина стояла перед домофоном и смотрела на кнопку.
– Мам.
– Знаю.
– Мы можем уехать. Прямо сейчас, если скажешь.
Юстина достала из кармана ключи и взглянула на синюю букву «Т».
Палец лёг на кнопку.
Долгое молчание. Затем в динамике щёлкнуло, и женский голос — настороженный, осторожный — спросил:
– Кто там?
Юстина выдержала паузу.
– Меня зовут Юстина, – произнесла она. – Я жена Михайло. Его не стало месяц назад.
Тишина. Затянувшаяся.
– Его жена, – повторил голос. Не спрашивая — просто словно проверяя, верно ли услышал.
– Да.