– Да.
Повисла ещё одна пауза, затем щёлкнул замок, и дверь подъезда открылась.
Перед ними стояла женщина примерно одного возраста с Юстиной – возможно, младше на несколько лет. Светловолосая, с короткой стрижкой, точно такой, как на снимках. Она распахнула дверь и замерла на пороге – не приглашая войти, но и не отталкивая.
Сначала её взгляд остановился на Юстине. Потом – на Алине.
Юстина смотрела в ответ.
Они молчали – две женщины, которые два десятка лет были рядом с одним мужчиной и не подозревали друг о друге. Или, по крайней мере, одна из них не подозревала.
– Вы знали обо мне? – первой нарушила тишину Юстина.
– Да.
Короткий ответ. Такой, каким отвечают на вопрос, к которому давно готовы.
– Давно?
– С самого начала.
С самого начала.
Юстина ощутила, как меняется её дыхание – не резко, но будто внутри что-то встало на новое место. Словно до этого она держалась за мысль, что и эта женщина была обманута, что они обе стали жертвами. И вот эта версия рассыпалась.
– Он рассказывал вам обо мне? – спросила Елизавета. Голос звучал спокойно – без агрессии и без вины.
– Нет.
Квартира оказалась точь‑в‑точь как на фотографии: светлая, белые стены, на подоконнике цветок, у стены – стеллаж с книгами. Несколько снимков – мальчик в разном возрасте, от малыша до подростка.
Мальчик был удивительно похож на Михайло. Сходство бросалось в глаза – даже Алина это заметила; Юстина уловила, как у дочери на мгновение перехватило дыхание.
Захара дома не было – Елизавета коротко пояснила: «У друга».
Они устроились на кухне с чаем. Всё происходящее казалось настолько нереальным, что Юстине временами чудилось: сейчас она проснётся.
Но сон не заканчивался.
– Вы злитесь на меня, – произнесла Елизавета. Это было утверждение.
– Я пытаюсь понять, кому адресовать злость, – ответила Юстина.
– Вы его любили, – сказала Елизавета.
– Да.
– Я тоже думала, что любила, – Юстина помолчала. – Теперь уже не уверена. Не понимаю, что именно я любила. Тот человек, которого я знала, был не целиком. Лишь фрагмент.
Елизавета подняла глаза.
– У меня тоже был только фрагмент, – тихо сказала она. – Я это понимала. И всё равно… – фраза повисла в воздухе.
Алина молчала, сидя немного поодаль. Она слушала сосредоточенно, как слушают нечто важное, что невозможно переспросить.
– Как вы решились приехать? – спросила Елизавета.
– Дочь настояла.
Елизавета долго смотрела на Алину, будто старалась запомнить её лицо.
– Я видела вас на фото. Он хранил его в бумажнике. Вы, мужчина и маленькая девочка.
– Мне тогда было около шести, – тихо сказала Алина.
– Наверное. Он не убирал эту фотографию. Двадцать лет.
Юстина не знала, что чувствовать. Он носил их снимок с собой – и при этом жил здесь. Приезжал, уезжал, возвращался. Два десятилетия – туда и обратно. А фотография в бумажнике словно должна была что‑то объяснить или оправдать.
– Захар знает? – спросила Юстина. – Что его отец был женат?
– Он в курсе, что у папы есть другая семья. Подробностей нет, – Елизавета посмотрела ей прямо в глаза. – Я не представляла, как это объяснить. Он сейчас в таком возрасте, когда подобное воспринимается тяжело.
– У него есть сестра. Это я, – негромко произнесла Алина. – Если он захочет, у него есть сестра. И племянник. Ему три года.
Елизавета посмотрела на неё так, что Юстина не стала ничего добавлять.
– Я поговорю с ним, – наконец сказала Елизавета. – А дальше решать будет он сам.
Юстина кивнула.
Сказать вроде бы больше было нечего, и в то же время разговор мог длиться бесконечно. Все трое это понимали. Елизавета проводила их до выхода.
Уже на пороге Юстина обернулась.
– Он говорил вам… что‑нибудь обо мне?
Елизавета помолчала.
– Говорил, что вы хороший человек. – Без насмешки, без скрытого смысла. – Именно так и говорил.
Юстина вышла на лестничную площадку и услышала, как за спиной тихо закрылась дверь.
Алина задержалась на мгновение – послышался короткий обмен словами, затем шаги. На лестнице дочь молча показала экран телефона: она набрала номер Елизаветы, та ответила. Теперь у них были контакты друг друга.
Хороший человек.
Двадцать лет. Педагог, методист, мама, бабушка. Хороший человек, оставшийся за кадром чужой жизни.
Через два часа они уже ехали обратно.
Дорога прошла в тишине. Алина была за рулём, Юстина смотрела вперёд. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая поля вдоль трассы в тот особенный рыжеватый оттенок, который бывает только в апреле.
– Ты как? – спросила Алина.
– Не знаю.
– Я тоже.
Снова молчание.
– Мам, – тихо произнесла Алина. – Ты ни в чём не виновата.
– Знаю.
– Нет. Ты говоришь «знаю», а сама думаешь: «Надо было заметить». Я тебя слишком хорошо знаю.
Юстина не ответила. Потому что дочь попала в точку.
– Он всё выстроил так, – продолжила Алина. – Намеренно. Его задачей было сделать так, чтобы ты ничего не заподозрила. Невозможно увидеть то, что от тебя тщательно скрывают.
– Владислав знал двенадцать лет.
– Владислав поступил подло. Это совсем другой разговор.
– Вы ведь дружили.
– Дружили, – согласилась Алина. – И он предпочёл молчать. Это его выбор, а не твоя слепота.
Юстина откинулась на подголовник.
Двадцать лет.
Это не случайная ошибка и не минутная слабость. Это выбор. Который он делал каждое утро, поднимаясь с постели. В Днепре – в их квартире, рядом с ней. Или в Житомире – в светлой квартире с белыми стенами, рядом с другой женщиной и мальчиком, играющим в шахматы.
Каждый день – решение продолжать.
Юстина закрыла глаза.
Она не понимала, что будет дальше. Позвонит ли ей Елизавета. Захочет ли Захар когда‑нибудь познакомиться с Алиной. И как жить в квартире, где каждая вещь будто хранит память о нём – но уже непонятно, о каком именно нём.
Тридцать три года рядом с ней был человек, которого она считала своим. Он сидел с ней за одним столом, уходил на работу, возвращался, интересовался, что приготовлено на ужин. Живой, реальный. Только жил он не полностью здесь – какая‑то его часть всё это время оставалась в Житомире, в квартире с белыми стенами.
А продолжение этой истории сейчас читают на моём втором канале.