— Жидкий какой-то, — свекровь провела ложкой по крему и слизнула с неё остатки. — Крем, Валерия, должен держаться, будто часовой у ворот. А у тебя он расползается.
Я молча засунула ладони в карманы кофты. На столе, в раскрытой коробке, стоял медовик из восьми коржей: ещё тёплый внутри, пахнущий гречишным мёдом и карамельной горчинкой. На этот торт ушёл весь мой свободный день после смены в котельной.
Это был уже тридцать девятый. Я не вела никаких списков, просто помнила. Седьмой год подряд Людмила Сергеевна раз в два месяца появлялась у меня с пустой коробкой, а уходила с полной. То день рождения, то Новый год, то Восьмое марта, то её знаменитые «четверги» — так она называла встречи с бывшими девочками из заводской столовой, где почти сорок лет заведовала производством. Получалось шесть тортов в год. На каждый — примерно восемьсот гривен продуктами и пять часов у плиты. А потом она ставила его перед подругами и с гордостью говорила: «Сама испекла, руки-то помнят».
Почему я терпела? С тринадцатого по шестнадцатый год, когда я работала сутками, именно она забирала Полину из музыкальной школы и кормила её котлетами. Андрей смотрел на меня виноватыми глазами и уговаривал: «Ну Вал, маме это важно. Тебе что, жалко?» Да и я пыталась возразить. Дважды.
В двадцать первом я попросила спокойно: скажите хотя бы, что мы пекли вместе. Свекровь посмотрела на меня так, словно я предложила ей выйти на улицу в моих джинсах. «Не сочиняй. Кому это вообще интересно?» А в двадцать третьем я отказалась делать торт к Новому году. Она купила магазинный, объявила всей родне, что Валерия поленилась, и Андрей потом две недели разговаривал со мной исключительно о погоде. К Рождеству я сдалась.
— Коробку закрывай, — Людмила Сергеевна щёлкнула замком на сумке. — Девочки к четырём соберутся. Кстати, Андрей вчера мастера из газовой службы привёл. Старую плиту вынесли, поставили варочную панель. Две конфорки, чёрное стекло, прямо как на картинке.
— А духовку куда? — спросила я.
— Да зачем мне духовка? — Она сжала губы в тонкую линию, будто я сказала несусветную глупость. — У меня же Валерия есть.
И рассмеялась легко, искренне, от души. А я стояла с крышкой от коробки в руках и впервые отчётливо подумала: так кто я для неё? Не невестка. Не жена её сына. А духовка на ногах, которую даже включать не нужно — сама разогреется и всё сделает.
Свекровь тем временем зачерпнула ещё немного крема с края торта, поморщилась и тяжело вздохнула.
— Скажу девочкам, что жара, вот крем и поплыл. Не позориться же.
Не позориться. Моим тортом. У меня вспыхнули уши, картонная крышка согнулась в пальцах дугой, и вдруг стало слышно, как над дверью тикают кухонные часы.
Я аккуратно положила крышку на стол. Потом достала торт из коробки вместе с подложкой и переставила его на разделочную доску.
— Раз он такой жидкий, не буду вас позорить, — ровно сказала я. — Отнесу ребятам на смену. К ночи им как раз сладкое пригодится.
— Ты что делаешь? — Свекровь выронила сумку на табурет. — У меня в четыре шесть человек придут!
— Значит, крем всё-таки нормальный?
Она молчала секунд пять. Губы снова стали ниточкой, янтарная брошь на блузке поднималась и опускалась вместе с дыханием.
— Нормальный, — наконец выдавила она.
— Целиком скажите, пожалуйста.
— Нормальный крем, Валерия. Закрывай уже, такси ждёт.
Я закрыла коробку. Людмила Сергеевна ушла, даже не попрощавшись, и её каблуки ещё долго отдавались по лестнице. Из окна я видела, как она садится в такси и осторожно ставит коробку на колени, будто держит младенца. Щёки у меня горели, внутри мелко дрожало, но страха не было. Впервые за семь лет она сказала о моём креме хоть что-то хорошее. Пусть и сквозь зубы.
Вечером я ела обрезки коржей и запивала их холодным молоком. Края чуть пережарились, отдавали лёгкой горчинкой, но почему-то казались вкуснее всего торта. Андрей спросил, чему я улыбаюсь, а я только отмахнулась.
В девять позвонила свекровь.
— Пятого сентября юбилей, — произнесла она без всяких приветствий. — Семьдесят пять, между прочим, не каждый день. Татьяна придёт. У неё невестка, кстати, кондитерские курсы окончила. Так что смотри, чтобы было не хуже.
И отключилась.
В августе я сделала решётку.
Тонкие полосы песочного теста легли крест-накрест поверх сливочного крема, а в каждую ячейку я посадила по ягоде. Только верх торта занял три часа. Черника на рынке стоила по сто гривен за стакан, я купила два, и потом ещё сутки ходила с синими пальцами, как школьница после чернильной ручки. Людмила Сергеевна забрала торт в четверг, двадцатого, к очередным своим девочкам. Посмотрела на решётку, коротко хмыкнула и сказала:
— Как в кафе.
Больше не добавила ни слова. После той июньской истории с кремом она стала вести себя со мной осторожнее, и я, глупая, решила, что это можно считать добрым знаком. В пятницу я собиралась зайти к ней за своим блюдом.