«Годик» в их семье означал не просто срок — это было как приговор на неопределённое время.
В этот момент на кухню вошли дети. Семилетняя Леся, дочка Оксанки, и двенадцатилетний Тарас, сын Марии.
— Бабушка… — тихо произнесла Леся, прижимая к себе старенького плюшевого зайца — тот самый подарок от прабабушки Ярины. — Можно мне кусочек пирога?
Людмила даже не повернула головы к внучке. Её взгляд был устремлён на Тараса.
— Тарасику, радость моя, садись скорее, я тебе самый большой кусочек оставила — с капустой, как ты любишь. А ты подожди, Леся. Взрослые разговаривают. И вообще, ты уже съела конфету. Потом зубы лечить будешь.
Леся застыла на месте. Она уже привыкла. Привыкла к тому, что Тарасу дарят смартфоны, а ей достаются раскраски из дешёвого магазина. Смирилась с тем, что он — «продолжатель рода» (пусть и от первого брака Марии), а она всего лишь тихая девочка — как мама.
— Я просто хотела… — прошептала она едва слышно.
— Не мешай! — резко оборвала её Мария. — Иди в комнату! Видите же: нервы никуда не годятся! Оксанка, дай ключи. Мы завтра с утра поедем замеры делать.
Тут Тарас, жуя пирог и довольно усмехаясь:
— А я в той хате в самой большой комнате жить буду! Мам, мы то старое пианино выкинем? Оно только место занимает. Я туда комп поставлю.
Это пианино было антикварным немецким инструментом. Оксанка когда-то училась на нём играть. Леся только начала подбирать мелодии сама и обладала абсолютным слухом.
— Конечно выкинем, сынок! — кивнула Мария без колебаний. — Эти дрова никому не нужны.
Леся вдруг всхлипнула громко:
— Не надо пианино… Я хочу играть…
— Много ты понимаешь в этом возрасте! — фыркнул Тарас и толкнул Лесю плечом так сильно, что она ударилась о дверной косяк. Девочка съёжилась от боли и испуга и оглянулась в поисках поддержки: сначала посмотрела на папу Богдана — тот нахмурился… но ничего не сказал; потом перевела взгляд на бабушку.
— Ну чего разревелась? — раздражённо бросила Людмила. — Слезливая какая-то… Витя пошутил ведь! Иди уже отсюда!
Оксанка встретилась взглядом со своей дочерью… В этих детских глазах отражалась вовсе не обида ребёнка – там была взрослая безысходность и осознание: она здесь лишняя… Её слёзы никому не важны… А мечты о музыке – всего лишь «ненужные дрова».
В тот миг внутри Оксанки что-то оборвалось окончательно. Исчезла та удобная женщина, которая всегда старалась понять других и шла на уступки ради мнимого спокойствия в семье… Всё оборвалось мгновенно – будто перегорел предохранитель внутри неё.
Она поднялась со стула спокойно и уверенно – без суеты или резких движений.
— Пойдём домой, Леся… – сказала она ровным голосом.
— Куда это вы? – удивился Богдан. – Мы же ещё не договорили… Ключи…
— Ключей я вам не дам больше… – спокойно ответила Оксанка и взяла дочь за руку: ладошка у Леси была холодной и липкой от волнения.
— Что значит «не дашь»? – Мария поперхнулась чаем от неожиданности. – Оксана! Ты чего устраиваешь? Мы же одна семья!
Вот именно…