Оленька сжала губы. Всё повторялось, как и прежде. Даже теперь, когда стало ясно — всё завершено.
В груди шевельнулось нечто новое — уже не боль и не обида. Что-то иное, ясное и твёрдое. Не злость, а скорее понимание. Будто внутри проснулся тот, кто больше не ждал.
В этот момент раздался звонок.
— Ну что там, как она? — спросил Александр.
— Спит.
— Вот и отлично. Не тревожь её. Я, может быть, завтра заеду.
Оленька положила трубку…
Галина почти не произнесла ни слова с самого вечера. Только искала рукой ладонь дочери на одеяле — будто боялась отпустить её совсем.
— Я рядом, — тихо говорила Оленька. — Я здесь, мамочка.
Больше ничего не требовалось. Ни прощений она не ждала, ни чудесных поворотов судьбы. Просто сидела рядом: гладила сухую руку, поила тёплой водой из чашки.
Под утро дыхание стало редким и поверхностным. Оленька поняла — всё закончилось. Но слёз не было, страха тоже. Она просто взяла мать за руку и прошептала:
— Всё хорошо, Галина… Можешь отдохнуть теперь. Я здесь.
Галина смотрела сквозь неё… А в последнюю секунду вдруг выдохнула:
— Не держи зла…
Похороны пролетели стремительно. Слишком быстро для Оленьки — словно всё происходило в ускоренной съёмке.
Александр в траурном костюме раздавал распоряжения с видом человека при исполнении важной государственной миссии.
Богдан опоздал: сначала заблудился, потом путался в адресах и ругался в трубку прямо у гроба на весь двор.
Оленька молчала и держалась в стороне от всей этой суеты у венков: кто сколько внёс денег на похороны обсуждали громко и без смущения… А она смотрела вверх — туда, где между облаками будто зависли несказанные слова между ней и Галиной.
После похорон Александр остановился у калитки сестры:
— Слушай… В среду у нотариуса оглашение завещания будет — в центре города на три часа назначено.
— Я туда не пойду.
— Что?
Он замер на месте.
— В смысле «не пойдёшь»? Это же важно! Мама могла… ну мало ли… что-то тебе оставить…
— Всё ценное она мне отдала ещё при жизни…
— Ты опять за своё? — начал раздражаться Александр. — Обиделась? Да ладно тебе! Ну да, бывало несправедливо к тебе относились… Но это же семья!
Оленька посмотрела прямо ему в глаза:
— Семья — это когда тебя хоть раз обняли просто так… Не ради снимка на память… У тебя было такое?
Александр промолчал.
— Я к вам больше не вернусь. Забирайте всё: квартиру с мебелью, сервизы ваши старые да альбомы с фото… Мне ничего из этого не нужно…
— Оленька… ты глупая… Потом ведь жалеть станешь…
— Не думаю…
Она повернулась спиной и ушла прочь без единого взгляда назад.
Позже вечером она вернулась в старую квартиру матери за одной-единственной фотографией: они вдвоём на даче…
Единственный снимок, где Галина её обнимала по-настоящему… Потому что так попросил фотограф… Тогда мать была усталой и раздражённой… но всё же улыбнулась для кадра…