Она без труда подыскивала объяснение любому желанию Оксаны и почти никогда не считала её просьбы чрезмерными.
— Всё верно, доченька, — поддержала она с готовностью. — Женщина должна о себе заботиться. Внешность — это не прихоть, а вложение в будущее.
Андрей в тот вечер почти не вмешивался в разговор. Он сидел молча, ковырял вилкой еду и всё яснее понимал, к чему их постепенно подводят. Предчувствие не обмануло: уже через два дня Оксана сама набрала его номер.
— Андрей, привет. Слушай, мне нужна небольшая помощь, — сказала она без долгих вступлений. — По деньгам.
— Оксан, если честно, у меня сейчас не самый удачный период, — осторожно начал он, заранее чувствуя, что этот ответ её не устроит.
— Ой, ну не начинай, — легко перебила сестра тем самым тоном, перед которым он пасовал ещё мальчишкой. — Ты нормально получаешь, не бедствуешь. Мне много не надо, только на процедуру. Потом отдам, ты же меня знаешь.
Он действительно знал. И прекрасно помнил, что её «потом» обычно растягивалось на месяцы, а то и вовсе исчезало из разговоров. А слово «верну» чаще звучало как формальность — чтобы сгладить неловкость, а не как твёрдое намерение рассчитаться.
— У меня правда сейчас всё впритык, — повторил Андрей. — Свободные деньги в прошлом месяце ушли на машину.
— Тогда попроси у Натальи, — совершенно буднично предложила Оксана, словно речь шла о пачке соли, которую можно занять у соседей. — У неё же эти накопления бесконечные. Всё откладывает, перекладывает. Возьмёте немного — она даже не почувствует.
— Оксан, это не мои деньги.
— В смысле не твои? — в голосе сестры тут же появилось неподдельное возмущение, будто он сказал что-то нелепое. — Вы муж и жена. У вас семья, общий дом, общий бюджет. Все так живут.
После разговора Андрей долго смотрел на погасший экран телефона. На душе стало тяжело и неприятно, но поставить точку в этой истории ему не дали. В тот же вечер позвонила мать.
— Андрей, сынок, зачем ты Оксану расстраиваешь? — начала она с упрёком, будто именно он создал проблему и теперь упрямо отказывался её решать. — Ей действительно надо. Ты же понимаешь, возраст уже такой: если сейчас не заняться собой, потом будет поздно. Она одна, кроме нас ей помочь некому.
— Мам, у меня нет свободных денег.
— Зато у Натальи есть, — сразу ответила мать таким тоном, словно нашла окончательный и безупречный выход. — Она же постоянно копит, туда кладёт, оттуда снимает, снова перекладывает. И ради чего? На чёрный день? Ну вот считай, у Оксаны он и наступил.
— Мам, это не чёрный день, — не удержался Андрей. — Это вроде дорогой шубы, только для лица.
— Не язви, — резко оборвала она. — Лучше о сестре подумай. Ты хочешь, чтобы она к старости совсем одна осталась? Мы семья, Андрей. Родные должны поддерживать друг друга. А ты после свадьбы будто чужим стал. Жена для тебя теперь важнее всех, а мать с сестрой уже так, посторонние.
Эти слова попали точно в старую рану. Чувство вины тянулось за Андреем с юности: вина сына, который однажды построил собственную жизнь и тем самым как будто отодвинул прежнюю семью на второй план. Мать знала, куда нажать. Она годами оттачивала это умение и пользовалась им почти безошибочно. Андрей каждый раз понимал головой, что им манипулируют, но всё равно сдавал позиции.
Несколько дней он ходил сам не свой. С Натальей он говорил об этом вскользь, почти между делом, стараясь не показать, насколько крепко засела в нём мысль всё-таки достать деньги. Но жена, словно почувствовав неладное, однажды сама подняла тему.
— Андрей, если твоя сестра снова начнёт просить деньги, сразу отказывай, — сказала Наталья спокойно, но твёрдо. — Не тяни, не объясняйся, не оставляй им надежды. Просто скажи «нет». Иначе они тебя выжмут до капли.
— Да понимаю я, — ответил он.
Он солгал. Внутри решение уже почти созрело, хотя признаться в этом самому себе Андрей не мог.
Мать звонила ещё и ещё. Каждый раз она выбирала новый тон: то говорила жалобно, будто её бросили одну с бедой, то возмущалась, то обижалась до дрожи в голосе. Получалось так, что сын своим бездействием будто нарочно причинял ей страдания. Оксана тоже не отставала: присылала фотографии клиники, рассказывала про врача, писала, что запись «горит», что скидка скоро закончится, что если упустить этот шанс, второго такого уже не будет.
В конце концов Андрей сломался.
Он не хотел называть вещи своими именами. Не говорил себе, что просто устал отбиваться от давления. Что согласиться оказалось легче, чем неделями, а может, и месяцами слушать упрёки. Вместо этого он убедил себя в благородстве поступка: семья важнее денег, сестра нуждается в поддержке, а Наталья, конечно, рассердится, но потом поймёт. Всё-таки речь о родной крови. А деньги — дело наживное.
Доступ к части Натальиных счетов у него сохранился ещё с прежних времён. Когда-то они вместе открывали вклады и вписывали друг друга как доверенных лиц — на всякий случай, для удобства, чтобы один мог решить вопросы, если со вторым что-то случится. Тогда это выглядело естественным проявлением доверия между супругами. Теперь Андрей воспользовался этим доверием против той самой женщины, которая когда-то без колебаний его дала.
Он снял почти всё, что Наталья собирала годами. Эти деньги появлялись не вдруг: она переносила средства с одного вклада на другой ради лишней доли процента, отказывала себе в мелочах, откладывала понемногу с каждой зарплаты и верила, что однажды эта сумма станет для них обоих защитой в трудный момент. Андрей перевёл деньги Оксане в тот же день, стараясь не думать о том, какую черту сейчас переступает.
Сестра поблагодарила коротко и почти равнодушно — так, словно получила не помощь, а давно обещанное и заслуженное. Уже через минуту она писала ему о клинике, о выбранном специалисте и о том, как удачно всё наконец складывается.
Оставшийся день Андрей прожил будто в густом тумане. К вечеру он начал тщательно подбирать слова, с которых собирался начать разговор с Натальей.